Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
Элюару только что исполнилось тридцать, и он с горечью осознал, что не понимает, куда двигаться дальше. Теснее всего он был связан с Littérature, но у альманаха упал тираж, и его пришлось закрыть.
Война, закончившаяся семь лет назад, стала далеким воспоминанием. Пришли «ревущие двадцатые» – время беззаботного веселья и безудержных экспериментов. В Париже творили художники, писатели, композиторы самых разных направлений, слетевшиеся на свет огней большого города. Писательница Гертруда Стайн, самопровозглашенный гений из Сан-Франциско, открыла литературно-художественный салон, куда приходили не только блестящие, шумные американцы Эрнест Хемингуэй, Фрэнсис Фицджеральд и его жена Зельда, Джеральд и Сара Мерфи, Форд Мэдокс Форд, но и ирландец Джеймс Джойс, который именно тогда преобразовывал известную всему миру форму романа. Поль и его друзья не общались с людьми из этого круга, но, конечно же, знали о них и их творчестве, скорее всего, по рассказам Пикассо, знакомого и с теми, и с другими.
По вечерам в каждом парижском ночном клубе громыхал американский джаз. Жозефина Бейкер блистала в Театре Елисейских полей, и Элюар не мог не подпасть под влияние энергичного американского духа. Политическая сцена Франции тоже стала гораздо шире. К власти пришла Республиканская партия радикалов и радикал-социалистов, а Гастон Думерг стал первым в истории страны президентом-протестантом. Поль, как и раньше, не жаловал власти предержащие, но нигилизм дадаистов стал не ко времени.
«Манифест сюрреализма», теория и практика которого отражала склонности самого Элюара, задал новые критерии для четвертого десятка его жизни: Поль, почувствовав, что за сюрреализмом большое будущее, оказался прав, ведь слово «сюрреализм» стало сейчас вполне привычным. Но в 1924 году «Манифест сюрреализма» развивался в русле фантазий и иллюзий европейского искусства двух предыдущих десятилетий. Это было заметно и в связанных с архитектурой рисунках де Кирико, и в навеянных музыкой полотнах Клее и Шагала[87], которые очень нравились и Бретону, и Элюару.
Вот почему Бретон понимал сюрреализм как объединительное культурное движение в литературе, философии, живописи, музыке, танце и даже политике и обосновывал стирание границ между видами искусства. В отличие от импрессионизма или кубизма, известных прежде всего своими живописными техниками, сюрреализм не ограничивался одним стилем. Работы Альберто Джакометти, Пабло Пикассо, Жоана Миро ничем не похожи, однако на определенном отрезке своего творческого пути все они считались сюрреалистами.
«Манифест сюрреализма» ставил во главу угла фантазию и иллюзию. Он решительно отметал логику, капитализм – предмет особой ненависти Поля, колониализм, а заодно и официальную, жестко организованную религию. Бретон утверждал: «Под флагом цивилизации, под предлогом прогресса из сознания сумели изгнать все, что – заслуженно или нет – может быть названо суеверием, химерой, сумели наложить запрет на любые поиски истины, которые не соответствуют общепринятым… Быть может, ныне воображение готово вернуть себе свои права».
Предлагая заменить религиозную иконографию в искусстве личной системой художественных образов, Бретон писал, что сюрреализм основывался на вере во «всемогущество мечты» и «непредвзятой игре мысли». Под «игрой мысли» он понимал автоматическое письмо, в котором без всяких изменений и дополнений может проявить себя бессознательное. Андре высоко ценил Зигмунда Фрейда, что не мешало ему осуждать буржуазные ценности… Все это неотразимо влекло к себе Поля, особенно потому, что в корне отличалось от воззрений его родителей. Всеми своими эмоциями он откликался на призыв Бретона «бросить все» и готов был следовать новым правилам[88].
Сюрреализм подошел Полю как нельзя лучше, и в тот весьма плодотворный для движения момент он проводил немало времени без Гала, вместе со своими друзьями-диссидентами участвуя в «антиконформистских», «антибуржуазных» акциях. Он приложил руку к демонстрации против конференции историка Робера Арона в Théâtre du Vieux Colombier[89], где восхвалялся и превозносился «среднестатистический француз», и написал открытое письмо известному драматургу Полю Клоделю, который тогда был послом Франции в Японии и содействовал обращению японцев в католичество – в религию королей и правого политического крыла. Послание начиналось так: «Мы желаем всеми силами души, чтобы революции, войны и восстания в колониях разрушили ту цивилизацию, которую вы утверждаете и защищаете по всему Востоку», а заканчивалось задиристо: «Оставляем Вас с Вашим низменным катехизисом». Когда письмо Клоделю было зачитано вслух перед гостями банкета, который Бретон устроил на Монпарнасе в честь поэта-символиста Сен-Поля Ру «Великолепного», все возмутились, а Поля чуть не забрали в жандармерию. Воссоединиться-то они с Гала воссоединились, однако Поль не отказался от своих представлений о «свободном» браке и по вечерам не отказывал себе в удовольствиях времен тройственного союза: он не считал это изменой.
В апреле в Париж прибыл молодой и амбициозный художник из Каталонии по имени Сальвадор Дали. Эксцентрично одетый и необыкновенно застенчивый двадцатичетырехлетний жгучий брюнет восхитил Андре Бретона. Он взял молодое дарование, знакомству с которым был обязан торговцу произведениями искусства Жакобу Дальману, под свое крыло и, как выразился Дали, стал ему «вторым отцом».
С Элюаром Сальвадор познакомился между представлениями в модном ночном клубе Bal Tabarin, где поэт пил шампанское в компании местной танцовщицы, облаченной в черное облегающее платье с блестками работы модельера Эрте. Когда Дали полушепотом объяснили, что «дама» – подруга поэта, а жена его сейчас путешествует, испанец, находясь под сильным впечатлением от славы Элюара и его манеры вести себя с женщинами, решил, что супруга такого отчаянного Дон Жуана должна быть исключительной личностью. Он захотел познакомиться с Гала и пригласил Поля с семьей к себе в Кадакес, рыбацкую деревню на границе Франции и Испании.
Почти через год, весной 1927 года, пятидесятисемилетний Клеман Грендель скоропостижно скончался от осложнений после операции на желудке. Его наследниками стали Поль и Жанна. Матери достались дома, машины и доходная недвижимость. Элюару отошли финансы, и он стал тем, кем так мечтал быть: независимым и богатым властителем своей судьбы.
Гала наконец приобрела уважение коллег Поля и тоже зажила собственной жизнью. Когда Бретон познакомился с Леоной Камиллой Жислен Делькур, то переименовал ее в Надю (от «Надежда»), потому что, как вспоминал его зять Пьер Навиль, своим необычным поведением она разительно напоминала ему проницательную, непредсказуемую Гала. Наде он посвятил свое самое знаменитое произведение, правда, характером его героиня больше напоминает Гала, а не Леону. Как и Гала, ресницы своих гипнотических глаз она театрально подкрашивает тушью и тоже имеет «власть над
