Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
В 1927 году Гали и Лорка стали неразлучны. Как довольно едко написал общему знакомому Бунюэль, Лорка «окончательно поработил» Дали. Впрочем, могло быть и наоборот. По множеству причин, в том числе и из-за всем известной нелюбви Дали к физическому контакту, невозможно утверждать, стали ли они любовниками в полном смысле этого слова. Но, бесспорно, любовь была и они думали об интимных отношениях.
Федерико понимал и поддерживал то, что делал Дали в живописи, но последний был не то чтобы щедр на взаимность. В 1928 году, заканчивая первую по-настоящему сюрреалистическую работу «Мед слаще крови», Дали поместил в пейзаж изображение головы Лорки. Польщенный поэт попросил написать на холсте его «имя, чтобы оно могло хоть что-нибудь значить в этом мире». Дали пропустил его слова мимо ушей. А в июле того же года, когда новый сборник Лорки «Цыганское романсеро» обрел огромный и заслуженный успех, Сальвадор открыто, очень обидно и пристрастно раскритиковал сочинение друга.
И такое случалось не раз. Дали уже давно и сильно ранил чувства Лорки, заявив приятелю, что его стихи устарели: «Гранада у тебя без трамваев… старая, очень далекая от сегодняшнего дня». «У нашего века своя песня», – писал он Федерико; «И поешь ее не ты», – явственно читалось между строк. Тогда Лорка проглотил оскорбление, но теперь был настроен решительно. Дали с Бунюэлем начали работать над новым фильмом, и его название – «Андалузский пес» – тоже, вероятно, намекало на андалузца Лорку. Федерико решил, что с него хватит, и на этом их отношения закончились.
После этого бывшие друзья увиделись всего однажды. Лорка исчез в 1936 году, но через пятьдесят девять лет, за три года до собственной кончины, Дали вызвал в Фигерас Яна Гибсона. Ему срочно понадобилось сообщить своему будущему биографу, что Лорка «любил его и физически, а не только платонически»[101]. Сальвадор любил откровенно поболтать о сексе, и очень странно, что раньше он даже не обмолвился Гибсону о любовных отношениях с Лоркой. Это замалчивание, похоже, доказывает, что Дали очень хотел убедить биографа, будто Лорка считал друга сексуально привлекательным, и поверить в это легко. Однако загадка так и остается загадкой. Было ли это обычной стариковской причудой? Или память о Федерико никогда и не уходила из сердца художника?
Осенью 1928 года Бунюэль задумал фильм по циклу рассказов Рамона Гомеса де ла Серны[102] и упросил мать дать деньги на съемки. Де ла Серна нарушил договоренность, Бунюэль отправил черновики Дали, которому они показались «на удивление посредственными», поэтому он сам набросал коротенький сценарий. Бунюэль прочел, тут же съездил в Фигерас – и уже через неделю фильм был почти готов. Бунюэль писал, что они с Дали работали на одной волне и причин для ссор попросту не было. Оба хотели «создать нечто такое, чего еще не знала история кино»: сделать «видимыми состояния бессознательного, которые можно показать только на пленке»[103].
Семнадцатиминутный «Андалузский пес» был впервые показан шестого июня 1929 года в парижском кинотеатре Studio des Ursulines вместе с короткометражкой Мана Рэя «Тайны замка для игры в кости» и сразу же стал настоящим хитом. Знаменитые зрители – а среди них были покровитель Мана Рэя виконт де Ноай и несколько его друзей-аристократов; Жан Кокто, режиссер «Красавицы и чудовища», и Кристиан Берар, придумавший декорации для этого фильма; все сюрреалисты (кроме Элюаров, которые почему-то не смогли прийти); Фернан Леже, Константин Бранкузи, Жан Арп, Ле Корбюзье – пребывали в полном восторге. Благодаря Шарлю де Ноаю, который загорелся желанием снять продолжение под названием «Золотой век», слухи о фильме распространились очень быстро. Когда Дали вернулся в Испанию, чтобы готовиться к осенней выставке в галерее Камиля Гойманса[104], с которым подписал контракт на сезон 1928–1930 годов, он уже стоял на пороге международного признания.
Глава 11
Гала и Сальвадор
Гала и Поль Элюары встретились с французскими друзьями Дали в La Miramar вечером десятого августа 1929 года. Местная газета Sol Ixent сообщила, что в Кадакес к Сальвадору приехали «известный парижский арт-дилер Камиль Гойманс, очень интересный художник Рене Магритт и великий французский поэт Поль Элюар». Дальнейшее принадлежит истории искусства. Бурное ухаживание Дали за Гала на роскошном каталонском побережье подробным образом изложено в «Тайной жизни…»[105] и читается словно сценарий немого кино.
Сюрреалисты пили перно под сенью платанов на берегу Средиземного моря, а Дали, которому «интеллигентное лицо» Гала показалось пленительным, из кожи вон лез, чтобы вовлечь ее в то, что назвал «серьезными разговорами», и поразить «стройностью рассуждений». Гала явно импонировало его поведение. Когда она призналась Дали, что в расстегнутой шелковой рубашке и с напомаженными черными волосами[106] он ей напоминает профессионального танцора аргентинского танго, художник отнюдь не оскорбился, а, наоборот, почувствовал себя польщенным.
Он только что начал экспериментировать с новым художественным языком, который соединял образы, порожденные воображением, и фрейдистские мотивы. Как раз перед второй поездкой в Париж Дали закончил картину «Рождение Венеры» (другое название – «Пепелинки»), где изобразил прекрасную по тону спину, тонкую талию и округлые ягодицы приснившейся ему обнаженной красавицы. Когда на следующее после знакомства утро Сальвадор распахнул окно в своей спальне, ему показалось, что внизу стоит нарисованная им женщина. Живая и настоящая, она будто сошла с полотна и шутливо спорила с Полем Элюаром, Камилем Гоймансом и прочими его парижскими знакомыми. Это была Гала в трикотажном купальнике.
Дали заметался по комнате, лихорадочно соображая, что бы ему надеть. Перепробовав все подряд, он натянул плавки наизнанку, на шею повесил ожерелье сестры из искусственного жемчуга, а за ухо заткнул красную герань. Свою еще незаконченную работу он сунул под мышку и спустился к гостям, стараясь выглядеть как можно более беззаботным и помалкивать, чтобы не расхохотаться. Для себя он решил, что уже влюбился в Гала, пусть только теоретически, и принялся осыпать ее мелкими знаками внимания, всем своим видом демонстрируя, что без ума от нее: то подносил прохладительный напиток, то предлагал еще одну подушку. Эта нелепая пантомима озадачила гостей, а непристойные намеки, которые они разглядели в неназванной пока работе, и вовсе их поразили. Элюар поручил
