Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
На первой же из многих романтических, бесконечно долгих прогулок по берегу моря, в которых рождалась их страсть, Гала заговорила на эту тему. Она захотела узнать, что изображено в нижнем левом углу незаконченной работы, где прямо в штаны справлял нужду мускулистый здоровяк, и напрямую спросила, не копрофаг [именно так!] ли автор, потому что, по ее выражению, «если да, то она не хочет иметь с ним никаких дел». Объясняя, что это не так – выдуманный образ должен был терроризировать зрителя, – Дали хохотал как помешанный. Гала это не оттолкнуло, и, поняв, что за нервной веселостью скрывается паника, она с силой сжала руку Дали, чтобы успокоить его, и произнесла: «Малыш, мы больше не расстанемся». Дали настолько потрясло и растрогало то, как верно Гала поняла суть его смеха, что, как написано в «Тайной жизни…», с этого момента началось его исцеление от мучительных страхов.
В длительных прогулках и серьезных разговорах на высоком, обрывистом, продуваемом всеми ветрами морском берегу Гала была откровенна с новым приятелем. Она призналась, что и сама давно страдает нервным расстройством. Когда Дали спросил, что может для нее сделать, она залилась слезами. Гала хотела, чтобы он ее убил. «Когда мы состаримся вместе, – умоляла она нежданно обретенную родственную душу, – избавь меня от мучительной смерти». Сальвадор по наитию уловил их психическое сходство. Позже он написал: «Вдруг стало понятно, что, как и у меня, у нее внутри есть свои страсти и беды, что, как и я, она движется от ясного сознания к безумию».
Сальвадор начал доверяться Гала и совсем избавился от агрессии, обратной стороны своей застенчивости. Самого себя он сравнивал с королем из испанской народной сказки, который убивал красивых девушек, пока одна из них не догадалась положить вместо себя куклу с сахарным носом. Когда король распробовал сладкий вкус, ему расхотелось убивать хитроумную красавицу. Роман шел своим чередом, и Сальвадор заметил, что симптомы истерии у него сходят на нет. Он научился смеяться, улыбаться, жестикулировать, и Гала стала для него больше чем просто женщиной: он был уверен, что нашел свою Градиву – королеву неосязаемого, которая приведет его к славной судьбе[107].
В конце августа, пребывая в полной уверенности, что Гала и Сальвадор – всего лишь друзья, Поль Элюар сел в поезд до Парижа, оставив жену и дочь в Кадакесе, и строго наказал вернуться с расшифрованной непристойной картиной, которую Гала назвала «Мрачная игра». Магритты и Камиль Гойманс с подругой уехали в начале сентября. Из всей компании остался только Бунюэль.
Режиссеру Гала показалась навязчивой и физически непривлекательной[108], он все время раздражался и сердился. В воспоминаниях он жаловался, что Дали совсем забыл об их дружбе и о новом фильме, на который де Ноай дал немыслимые по тем временам двести двадцать тысяч франков. Сальвадору же хотелось только одного – разговоров о Гала. Как-то раз Гала, Сальвадор, Сесиль и Бунюэль выбрались на пикник на полуостров Кап-де-Кресс. Режиссер принялся расхваливать чудесный вид и сравнил его с работой весьма посредственного художника Сороллы. Гала фыркнула: «Это же природа. При чем тут искусство?» Это высокомерное заявление переполнило чашу терпения Луиса – он вскочил на ноги и принялся ее душить. Дали, рыдая, упал на колени и умолял перестать. Сесиль замерла в ужасе.
Не один Луис Бунюэль почувствовал в Гала угрозу. Гала прогуливалась по скалистому берегу в подаренной Полем шелковой пижаме[109] от хорошего портного, лакомилась морскими ежами, втирала в волосы оливковое масло, чем шокировала чопорных местных жителей, которые прежде не видели ни одной парижанки. Для них связь с француженкой была равносильна походу к проститутке. Поползли слухи. Нотариуса едва не хватил удар, когда он узнал, что сын открыто крутит роман с чужой женой, которая мало того что приехала из Франции, так еще и русская. Рассвирепев, он лишил сына наследства.
Нужно заметить, что ранее наследство Дали-старшего делилось поровну между двумя его детьми, а в новом завещании от двадцать девятого сентября Сальвадору полагалось всего пятнадцать тысяч песет – именно столько требовалось по тогдашнему испанскому законодательству, чтобы один наследник не подал в суд на другого. Тьета-Каталина встала на сторону пасынка[110], после чего до конца жизни ютилась в одной-единственной комнате кадакесского дома. Все остальное отходило Ане Марии. Сильно задетый, но, как всегда, непокорный Сальвадор не обратил ни малейшего внимания на явное унижение.
Не представляя, какую смуту подняла в семействе Дали, Гала чувствовала себя прекрасно. Север Испании прекрасно ей подошел. Она полюбила соленый морской воздух, простую свежую еду, постоянное движение. Под солнцем Испании ее тело покрылось великолепным загаром и приобрело цвет, который Дали называл цветом золотистой норки. В Кадакес Гала ехала, переживая, что ее брак с Полем разваливался. Муж, конечно, ее любил, но семейные отношения мало напоминали союз, о котором она писала ему в романтических письмах военной поры. Она не сумела устроиться между Максом Эрнстом и Полем и не оставляла надежды отыскать человека, который принадлежал бы ей одной[111].
На первый взгляд Сальвадора невозможно было назвать идеальным спутником. Когда в 1942 году сын Макса Эрнста Джимми познакомился в Америке с Дали, он не мог поверить, что Гала променяла его статного, видного отца на этого заморыша[112], но Гала довольно хорошо изучила Сальвадора, и между ними установилась глубокая связь. Он принимал смены ее настроения и понимал быстрые прозрения. Она не дала ему зарыть в землю талант, который зачастую выражал и ее мысли. Она была десятью годами старше Дали и находила его молодость и бедность очень привлекательными. Рядом с ней оказался человек, которого можно было взять за руку и, подбадривая, повести за собой. Немаловажно было и то, что двадцатипятилетний Сальвадор был девственником, а значит, вряд ли стал бы изменять. В конце сентября, когда Гала с Сесиль вернулись в Париж и привезли с собой «Мрачную игру», она уже все решила. Оставалось только сообщить Полю.
В прекрасной квартире на Монмартре, приготовленной мужем для Гала, у той из головы не выходил Сальвадор, который вернулся к жизни монаха. Он дописал августовский портрет Поля[113], начал «Великого мастурбатора» и «Загадку желания» – совсем небольшие картины, размером двадцать на тридцать, впоследствии ставшие его самыми знаменитыми работами. Он страстно писал возлюбленной: «Каждый камень на пляже напоминает тебя. Они выкликают наши имена. Это постепенно становится реальным». Долгими осенними ночами лежа в спальне, он сжимал в руке ее купальник. Гала тем временем по крупицам восстанавливала
