Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
Через несколько недель после премьеры состоялось серьезное выступление против антиклерикальной образности «Золотого века». Члены Патриотической лиги и Лиги антисемитов ворвались в зал, скандируя «Смерть евреям!» (отец Мари-Лор, Морис Бишофхайм, был крупным еврейским банкиром). С криками «Мы покажем вам, что во Франции еще остались христиане!» они принялись резать картины, кидать в публику дымовые шашки и заливать чернилами экран. Покровитель художников Этьен де Бомон поставил в известность архиепископа Парижского. Крайне правая газета Le Figaro затеяла кампанию за запрет «Золотого века». Шарля де Ноая обвинили в том, что он разыграл «большевистский спектакль». Его попросили выйти из элитного Жокейского клуба, куда он заходил как к себе домой, а его мать, княгиня Пуа, в канун Рождества помчалась в Рим, где лично принесла извинения папе Пию XI, который угрожал ее сыну отлучением от церкви. В конце концов копии фильма, прозванного «Вонючий век», изъяла полиция. Морально раздавленные супруги де Ноай отправились переводить дух в шикарную белоснежную виллу в стиле модерн с видом на средневековый порт Иер, построенную для них Малле-Стивенсом. Когда скандал добрался до Англии и Америки, Дали с Бунюэлем приобрели международную известность.
В том же месяце Гала закончила правку новой работы Дали «Видимая женщина» и организовала ее издание ограниченным нумерованным тиражом в Éditions Surréalistes. Под обложкой маленького томика собраны подробные и тщательно отредактированные записи бесед, которые Гала с Дали вели с начала знакомства. Там же помещены эссе «Гнилой осел», где теория «параноидального критицизма» Дали трактуется как инстинктивное понимание, ускоренное наложением на него галлюцинаторных образов, посвященная Гала лирическая поэма «Великий мастурбатор»[129] и эссе о любви, исследующее связь между снами, чувственностью и желанием смерти. «Видимая женщина» стала и художественной декларацией Дали, и заявлением о вступлении в движение сюрреалистов. Видимой женщиной оказалась как раз Гала[130]. С первой страницы на читателя смотрят пронзительные глаза Гала, написанные Максом Эрнстом по ее знаменитой фотографии работы Мана Рэя. Элюар и Бретон подготовили предисловие, где подчеркнули вклад Дали в движение сюрреалистов. А на фронтисписе поместили изящную гравюру Дали с обнаженным гермафродитом – символом вечного союза Гала и Дали.
В январе 1930 года Гала настолько истерзали боли в желудке, что Поль увез ее подальше от скандала, вызванного показом «Золотого века». Они отправились на юг, в Сен-Тропе, в компании Жоржа Орика, писавшего либретто к оперетте «Мулен-Руж», Макса и Мари-Берты Эрнст, ненадолго соединившихся вновь, и Валентины Гюго, только что разъехавшейся с мужем Жаном, сыном Виктора Гюго. В фотоальбоме Валентины, оставшемся от той поездки, сохранилась фотография счастливых, точно молодожены, Гала и Поля. Три недели спустя Элюар отослал жене посвященное ей стихотворение, по тону очень похожее на их ранние любовные письма. Оно оптимистически называется «Новой ночью»:
Женщина, с которой я жил,
Женщина, с которой живу,
Женщина, с которой я буду жить,
Одна и та же всегда.
Явись предо мною в красном плаще
В красной маске в красных перчатках
И в черных чулках.
Знаком, залогом того,
Что вижу тебя обнаженной.
Чистота наготы, о святое убранство
Груди о сердце мое[131].
Это очаровательное стихотворение так и осталось благим пожеланием. Вместе Поль с Гала больше не жили.
В конце месяца издательство Éditions Surréalistes выпустило ограниченный тираж поэмы Дали «Любовь и память» (L'Amour et la Mémoire), для которого Гала сама разработала все шрифты. Дали предпослал поэме посвящение: «Гала, для которой скорость ее жизни / отменяет память ее / тела / со всей любовью Сальвадора / Дали». Иллюстрацией стала фотография Дали с морской раковиной на бритой голове, сделанная Бунюэлем, когда Дали-старший изгнал сына из Кадакеса.
В начале июня Дали сделали огромный шаг вперед: картина «Постоянство памяти» (знаменитые «мягкие часы») впервые появилась в парижской галерее Пьера Колле, где ее заметили Альфред Барр, авторитетный директор Музея современного искусства, и Жюльен Леви, молодой, но уже очень активный американец, торговец произведениями искусства. Леви тут же приобрел работу и увез ее в Нью-Йорк. «Раз увидишь и никогда не забудешь», – так выразилась Гала, когда увидела это произведение, нежно подписанное «Оливке – Сальвадор Дали». «Оливкой» он любовно называл Гала за овальную форму лица и оливковый тон кожи.
В конце того же месяца парижский доктор Рене Жакмер в связи со злокачественной опухолью удалил Гала матку, и она всю жизнь не могла простить ему оставшийся на животе некрасивый шрам, который ничем нельзя было прикрыть. Тридцатого июня она вернулась в Порт-Льигат с Дали и Рене Кревелем. Кревель работал над эссе «Дали, или Антиобскурантизм», а Гала купалась в море, нежилась на пляже и, по совету Рене, который уговаривал ее написать роман, обдумывала свое первое известное произведение искусства – похожую на коробку конструкцию, фотографию которой в третьем номере La Révolution Surréaliste под названием «Сюрреалистические объекты» (Objects Surréalistes) поместили вместе с работами Джакометти, Сальвадора Дали и Андре Бретона.
Глава 13
В Париже становится жарко
Премьера «Золотого века» заставила затаиться супругов де Ноай, к которым начали с подозрением относиться все парижские обладатели аристократической частицы «де», однако чету Дали она, наоборот, вознесла на самый верх и сделала непотопляемой. Шарль и Мари-Лор часто приглашали Гала и Сальвадора к обеду в свой хорошо известный по фотографиям дом на площади Соединенных Штатов, где Жан-Мишель Франк оклеил стены большой гостиной квадратами из пергамента цвета морской раковины и оснастил комнаты люстрами из венецианского стекла и хрусталя баккара. Дали, по его же словам, всегда считал себя «каталонским крестьянином» до мозга костей и чувствовал себя неловко в компании этой великосветской пары. Гала, напротив, вовсе не робкая по натуре, ничуть не пугалась их жеманных манер. Она прекрасно осознавала, что де Ноаи, «игравшие с революционными и кощунственными идеями примерно так же, как Мария-Антуанетта играла в пастушку в Трианоне, жили только для того, чтобы всякие знаменитости от искусства сидели у них за столом»
