Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
Все они встретились у Гала двадцать третьего декабря на предрождественском обеде и, бросив жребий, определили, кто первым закажет работу Сальвадору. Жан-Луи писал, что этот хорошо продуманный, оригинальный финансовый альянс успешно просуществовал лет пять-шесть – и в те годы работы Дали висели на стенах самых знаменитых домов столицы. «Зодиак» закрылся только тогда, когда англичанин Эдвард Джеймс стал главным покровителем Дали и Гала и они могли получать за работы гораздо больше. Фосиньи-Люсанж сухо заметил, что в «Тайной жизни…» о нем нет ни слова, что «великие люди не всегда великодушны», но всю жизнь горячо защищал обоих Дали и с радостью поддержал Сержа Лифаря, до 1929 года главную звезду труппы Нижинского[141], когда тот предложил назначить Дали главным художником балета 1939 года «Вакханалия».
Пока Дали улучшали свое финансовое положение и усиливали позиции в художественном мире Парижа, Франция начала втягиваться в воронку всемирной депрессии, а Германия, где канцлером только что избрали Гитлера, становилась все агрессивнее. В Испании и России тоже было неспокойно.
Одиннадцатого апреля 1930 года тридцатипятилетний король Испании Альфонсо XIII бежал из страны, опасаясь массовых демонстраций и возможной войны. В конце апреля результаты местных выборов ясно показали, что симпатии больших городов на стороне республиканцев, и Альфонсо XIII тут же лишили трона. После его отречения, в вакууме власти, Каталония оказалась единственной автономией в составе Испанской республики. Хрупкое равновесие нарушилось в 1936 году, когда победа Народного фронта на выборах обернулась хаосом: июльский военный переворот стремительно перерос в гражданскую войну, и страна на три года погрузилась в террор, смерть и разруху. Перестала существовать каталонская государственность, попал под запрет каталонский язык. В 1939 году к власти пришел Франсиско Франко и решительно уничтожил последние следы Испанской республики.
В России шел четвертый год первой сталинской пятилетки. Ее план предусматривал реорганизацию сельского хозяйства страны. Власть начала объединять личные земельные наделы и скот в государственные коллективные хозяйства. Крестьяне не могли просто так уехать из своих сел и деревень. При Романовых они были крепостными, буквально прикрепленными к земле, и насильственной коллективизации ожесточенно сопротивлялись. Вместо того чтобы сдавать коров и свиней советской власти, крестьяне забивали скот в таком количестве, что потом много лет его поголовье не могло достичь уровня 1929 года. Сталин начал ссылать непокорных в Сибирь, но они составляли такой большой процент рабочей силы, что в Советском Союзе разразился голод[142].
В 1933 году счет Поля уменьшился настолько, что, когда мать перестала давать ему деньги, Гала по возможности приходила на помощь. В начале февраля, после бессонной ночи, проведенной в раздумьях о денежных делах, он написал Гала из Grand Hôtel du Mont Blanc и поинтересовался, не одному ли Дали принадлежит жилье, где они жили вместе. Поль настаивал, что такой вариант неприемлем. «Извини, – писал он, – но я имею право говорить это, потому что думаю о твоих интересах… Представь cебе, что может случиться, если Сальвадор умрет или [вдруг окажется, что он действительно сумасшедший] покончит с собой. Его отец может все у тебя забрать, все, что находится в доме его сына, – и все ТВОИ картины тоже (а они ведь отчасти и мои), – добавлял он, вспомнив условия брачного договора, – все без исключения отойдет ему. Да, отец лишил сына наследства, а вот сын не может лишить наследства ни отца, ни сестру… вот в чем опасность жизни без брака, следовательно, тебе обязательно нужно его заключить». «Подумай, – заканчивал он снисходительно, – ведь ты даже не сможешь забрать свои платья».
Во время, свободное от переживаний за свои финансовые дела, Поль, Андре Бретон и другие сюрреалисты реагировали на стремительное ухудшение обстановки в Европе весьма странной смесью самой бешеной ярости и политического мистицизма. Они публиковали фанатически горячечные статьи. Они советовались со специалистами по сверхъестественному.
После того, как одиннадцатого мая 1931 года анархисты в Мадриде сожгли дотла шесть женских монастырей и здание, принадлежавшее ордену иезуитов, Элюар и Бретон выпустили брошюру под названием «Огонь». В ней они яростно обвиняли Испанскую республику в том, что она превратилась в фарс, где главную роль играют помещики и церковь. Через два года, когда Гитлер выстраивал в Германии диктатуру, Андре сменил курс и решил обратить силы ясновидения на решение насущных политических вопросов. Среди друзей и знакомых он распространил анкету под названием «Экспериментальное исследование сокровенного знания, содержащегося в хрустальном шаре предсказателя» и попросил ответить на ее вопросы Гала, авторитетную в среде сюрреалистов гадалку. Она написала статью для Le Surréalisme au Service de la Révolution, где назвала неизреченную мудрость хрустального шара женственной и уподобила ее «стихии воздуха». Эта мудрость, по ее мнению, благоволила любви, иногда бывала опасной и скорее древней, чем доисторической.
Дали начал работать над серией причудливых картин, так или иначе связанных с сюжетом полотна 1859 года «Анжелюс» французского художника Жана-Франсуа Милле[143]. На этом шедевре изображены крестьянин и крестьянка, склонившие головы в вечерней молитве на поле, где они собирали картофель в тачку, стоящую рядом с ними. Картина знаменита тем, что автор очень гармонично сочетает изображение плодородия земли и (ведь молитва «Анжелюс» имеет прямое отношение к Благовещению) связи человека с Богом.
Картина Дали «Гала и "Анжелюс" Милле непосредственно перед наступлением конического анаморфоза» (1933), напротив, будто воплощает кошмарный сон о России[144]. Соединяя жуткие образы зловещих политических фигур, искусство и духовную трансцендентность, она изображает крошечную, перепуганную Гала в пестром наряде зажиточной русской крестьянки в глубине ярко освещенной комнаты, над входом в которую висит репродукция «Анжелюса» Милле. Ее вот-вот ударит Сталин, которого руками-клешнями втолкнул в комнату состроивший гримасу Максим Горький[145]. На второй картине, «"Анжелюс"
