Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали - Мишель Гербер Кляйн
В том же году Сальвадор написал два профильных портрета Гала для своей июньской выставки в галерее Пьера Колле. Первый изображает изящную, похожую на Дафну Гала с блестящими темными локонами, но это не листья лавра, а оливковые ветви. На втором шикарная Гала, по носу которой чуть ли не чиркает пролетающий мимо аэроплан, изображена в шляпке в виде омара. Эти работы предназначались для рекламы, и в каталоге их сопровождала пометка «не продается». Двенадцатого июля Гала писала из Порт-Льигата, где загорала с Марселем Дюшаном и его женой, Мэри Рейнольдс, что одной из картин на выставке Дали в галерее Нью-Йорка должен стать ее портрет из ее личного собрания. Его следовало выставить только для рекламы, чтобы меценаты поняли, «какого рода работы они могут заказывать Дали»[146].
Тогда же, в полном соответствии с эссе Бретона «Исследования сексуальности»[147], Гала по четвергам стала проводить у себя вечера, где беседовали на темы секса. На них часто бывали Элюар, Дали, который каждый раз старался сделать разговор более интеллектуальным, Андре Бретон и Анри Пастуро, талантливый молодой писатель, который описал их в своих воспоминаниях «Моя сюрреалистическая жизнь» (Ma Vie Surréaliste). Пастуро Гала явно нравилась, и он вспоминает ее «с сильным ностальгическим чувством», пишет, что она была «русской до кончиков ногтей и очень гордилась этим», и добавляет, что «она была наблюдательной, как ясновидящая»[148].
Гала, единственная женщина среди участников, определяла направление разговора, где обсуждались самые смелые сексуальные фантазии и предпочтения. Она без стеснения делилась с мужчинами собственным опытом, а иногда они с Полем, поддразнивая Бретона, предлагали продемонстрировать то, что им известно.
Глава 14
Америка
Чтобы как-то защититься от беспорядков в Каталонии, Гала и Сальвадор перевезли вещи в Париж и, к большой радости Поля, поженились там тридцатого января 1934 года. На скромной гражданской церемонии в испанском консульстве свидетелями были их сосед, автор натюрмортов Андре Гастон, и Ив Танги.
Через шесть дней Андре Бретон, которого настораживала политическая неортодоксальность Сальвадора, назвал его «антиреволюционным» и пригласил обоих Дали на собрание сюрреалистов, чтобы разобрать, как в последнее время он стал себя вести и какие заявления делать. Эта своеобразная «повестка» пришла вместе с восьмистраничным списком вопросов, которые предполагалось обсудить. Гала отвечала на них вместе с Сальвадором и не отходила от него все заседание. Критические замечания обрушились на картину Дали «Загадка Вильгельма Телля» (1933), где знаменитый швейцарец нелестно изображен в виде коленопреклоненного Сталина, причем одна из его ягодиц, неестественно вытянутая, поддерживается костылем. Бретон, счастливый обладатель более ранней работы на этот сюжет, счел картину неуважительной по отношению к коммунизму и сердился, что Дали собирается показывать ее на выставке в Гран-Пале, где не участвуют другие сюрреалисты. Дали ответил, что монстром в облике Сталина он изобразил собственного отца, который хотел сожрать его и убить Гала, а кроме того, он всегда творил в расчете на то, чтобы раздразнить как можно больше людей, поэтому где будет выставляться картина, ему непринципиально. Очень волновало всех и отношение Дали к Гитлеру, но художник, известный своей боязнью альфа-самцов, вполне убедительно ответил, что если бы они сейчас были в Германии, нацисты швырнули бы в огонь весь тираж его «Видимой женщины».
У Сальвадора была простуда, на заседании он появился с огромным градусником под мышкой, закутанный в несколько свитеров, которые, ко всеобщему веселью, то снимал, то надевал во время разговора, и под конец все от души расхохотались. С обоих Дали сняли обвинения, и Бретон был так рад, что с легкой душой сделал им дарственную надпись на своем последнем сборнике «Воздух воды» (L'air de l'eau): «Гала и Сальвадору Дали, самым красивым водорослям в потоке…» Всего через четырнадцать часов после «суда» французские фашисты спровоцировали в Париже серьезные беспорядки, в ходе которых погибли двенадцать человек. На следующей неделе была объявлена всеобщая забастовка, и Эдуард Даладье, всего пять месяцев назад избранный премьер-министром, был вынужден подать в отставку.
В мае Гала и Дали посетили выставку Сальвадора в лондонской галерее Цвеммера, где их по-королевски принял[149] Эдвард Джеймс, блестящий поэт и покровитель искусств. Джеймс пригласил их в свой особняк на Уимпол-стрит, отделанный Полом Нэшем и знаменитый шикарными, сверхсовременными ванными комнатами и кабинетом в стиле роскошного шатра. Мари-Лор де Ноай[150], любовница Эдварда, чей портрет, нарисованный Дали в 1932 году, так понравился Джеймсу в Иере, еще год назад познакомила в Париже Джеймса и Дали.
Эдвард Джеймс был единственным сыном рафинированной светской дамы из Шотландии, Эвелин Форбс, в свое время хозяйки одного из самых известных салонов. Настоящим отцом ее мальчика, по слухам, был Эдуард VIII, крестный отец Эдварда и частый гость Эвелин. А еще Джеймс (который, правда, настаивал, что король был отцом его матери) был единственным наследником владельца горнодобывающей корпорации Phelps Dodge.
На момент знакомства с Гала и Сальвадором Эдварду исполнилось двадцать семь лет, и он скандально, шумно разводился с прима-балериной Тилли Лош. Сесил Битон, один из многих, кто писал об этом громком деле, назвал красивую австриячку «змеей с Дуная», потому что, когда Эдвард отказался осуществлять брачные отношения, она обвинила его в гомосексуализме. В парижских культурных кругах Джеймс делал себе имя как один из подписчиков элитного, прекрасно отпечатанного нового журнала Minotaure, который очень недолго выпускал знаменитый швейцарский издатель книг класса люкс Альберт Скира, а составлять его помогал Поль Элюар. К тому же Джеймс был безмерно щедр, обладал богатым воображением, врожденным чувством юмора и чутьем на талант, почти таким же острым, как у Гала. Очень быстро он стал меценатом для Сальвадора и большим поклонником и другом Гала.
Познакомившись со статьей американского социолога и культуролога Льюиса Мамфорда «Замороженные кошмары»[151], только что опубликованной в журнале, где автор лестно назвал талант Дали «глубоко откровенным», художник решил, что американские интеллектуалы более объективны и информированы, чем их европейские коллеги, которые смотрят на искусство через призму своих суждений[152]. Воодушевившись успехом в Англии, Сальвадор наконец поддался на уговоры Гала отправиться в Нью-Йорк. Альфред Барр только что приобрел «Постоянство памяти» для Музея современного искусства, а в нью-йоркской галерее
