Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор
Исмаил, широко улыбаясь, читал формулы и заклинания высоким, мягким, приятным голосом. Время от времени посмеиваясь, он переводил их. Ники внимательно слушала. Изредка она краснела, но чаще вздрагивала или вскрикивала при упоминании ингредиентов и процедур. Тем не менее она не сдавалась, и хотя её английский перевод, вероятно, оставлял желать лучшего в плане точности, Папу Шиммельхорна это устраивало: он полностью доверял способности своего подсознания отсеивать любые ошибки или пропуски.
— Уф! — поёжилась она. — Просто не представляю, как плесневелые жабы, сваренные в черепе раба вместе с испорченным гашишем, крысиными мозгами и... и всем прочим, могут оживить труп «нечистого неверного» и зачем это вообще кому-то нужно!
— Йа тоше этого не понимаю, — сказал Папа Шиммельхорн, утешительно поглаживая её по бедру. — Но мейстер Гансфляйш гофорит, что чтение этого, фозмошно, помошет мне ф моей работе. Фечером пойдём купаться унд забудем обо фсём.
Он позволил Исмаилу продолжать ещё около часа. Затем объявил, что на сегодня пищи для подсознания достаточно. Какое-то время они просто сидели, слушая откровенные рассказы Исмаила о том, что творилось в почти королевском гареме, где он провёл детство и юность, и истории Папы Шиммельхорна о его приключениях — научных и внебрачных. Бедного Исмаила особенно заинтриговал рассказ о том, как с помощью мутировавшей кошачьей мяты Папа вернул утраченную мужскую силу населению целой планеты.
— Эфенди, — тоскливо спросил он, — как вы думаете... эта волшебная трава, если бы я смог её достать, могла бы что-нибудь сделать для меня?
И Папа Шиммельхорн пообещал ему, что, несомненно, могла бы — хотя, учитывая тяжесть его увечья, это может занять больше времени, чем обычно.
— Но ты не фолнуйся, Иззи. Когда йа фернусь домой ф Нью-Хафен, то пришлю тебе немного. Хо-хо-хо! Йа тебе скашу, што, думаю, от моей мяты даше у змеи фырастут шары как у быка!
Исмаил выглядел встревоженным. Опасливо оглянувшись через плечо, он заверил своего потенциального благодетеля, что вполне удовлетворится гораздо более скромным оснащением. Затем откланялся и вышел из комнаты, задержавшись лишь для того, чтобы прошептать, что если Папа Шиммельхорн действительно сможет исправить нанесённый ущерб, он охотно станет его рабом до конца жизни.
— Как странно! — воскликнул Папа Шиммельхорн. — Почему он так испугался, когда я загофорил про быка? Как-нибудь спрошу герра Зорбу, мошет, он знает.
И за ужином действительно задал этот вопрос Мавронидесу, к своему изумлению, вызвав этим очень похожую реакцию. Нервно заикаясь, Мавронидес ответил, что, возможно, бык напал на бедного Исмаила, когда тот был маленьким — кто знает? Или, может, восприняв слова Папы Шиммельхорна слишком буквально, просто испугался перспективы замены утраченных органов чем-то столь чудовищно заметным — какой мужчина не пришёл бы в смятение от такой идеи? Затем он поспешно сменил тему, бормоча, что есть вещи и поважнее. Нравится ли герру Шиммельхорну и его барышням кухня? Удобно ли им? Стал ли мейстер Гансфляйш более сговорчивым? И так далее.
Папа Шиммельхорн не стал настаивать, но его любопытство было задето. На следующем занятии с алхимиком он затронул эту тему, как ему казалось, довольно тонко.
— Скаши мне, мейстер Гасси, — осведомился он, — почему здесь фсе так боятся быкофф? Йа только сказал Исмаилу...
Ему не дали закончить. Реакция была такой, будто он без предупреждения влил в собеседника крепкое пойло с небольшой глубинной бомбой. Алхимик вскочил, его редкие волосы взметнулись, глаза страшно расширились. Пока Твитчгиббет пищал из кармана, он стоял, напряжённый и дрожащий, гневно размахивая указательным пальцем под носом у Папы Шиммельхорна.
— Никогда! Никогда! Никогда больше не упоминай быков в моём присутствии! — визжал он. — Это замок принцессы, жрицы! Я её слуга! Ты... ты бабуин! Ты простофиля! Здесь никто не смеет так легкомысленно говорить о быках!
Задыхаясь и внезапно обессилев, он снова сел, и Папа Шиммельхорн благоразумно оставил эту тему. «Ах, — сказал он себе, — так, может, вот почему у него нет пороха! Может, ему тоже что-нибудь отрезали, как бедному Исмаилу, унд потому он завидует быкам. Только... — он задумчиво нахмурился, — у моего друга Зорбы вроде нет такой дер проблемы. Ну, может, это унд неважно...»
На самом деле нервозность Мавронидеса была вызвана не только вопросом Папы Шиммельхорна о быках. Уже несколько дней он всё больше беспокоился о мейстере Гансфляйше. Многие слуги фройляйн сообщали, что видели, как алхимик мечется по крепостным стенам, делая театральные жесты вызова и отчаяния, и постоянно, то умоляюще, то с необычайной яростью разговаривает на чужом языке, которого они не понимали, то ли с самим собой, то ли с Твитчгиббетом. Его также видели стоящим в амбразуре своей башни и грозящим кулаком башне напротив, которую занимал Папа Шиммельхорн со своими кошечками.
Сарпедон Мавронидес оказался в затруднительном положении. Разумеется, он был беспредельно предан фройляйн, но вместе с тем проникся симпатией к Папе Шиммельхорну, не говоря уже о том, что был в долгу перед ним после спасения жизни внука. Поведение мейстера Гансфляйша всегда было эксцентричным, теперь же, по его мнению, оно стало просто опасным. Ещё день он терзался, пытаясь решить, что делать. Затем позвонил фройляйн фон Гогенхайм в Цюрих, кратко, но подробно изложил ей события, заявил, что просто не знает, как быть дальше, и умолял её немедленно вернуться на Малый Палеон.
Фройляйн была раздосадована, так как надеялась остаться в Швейцарии, где у неё было более чем достаточно дел, ещё хотя бы на несколько дней. Однако Мавронидес служил ей всю жизнь, и она знала, что его суждениям обычно можно доверять. Она пообещала, что прибудет завтра рано утром и быстро положит конец любым глупостям, которые может замышлять мейстер Гансфляйш.
— Не беспокойся об этом, Сарпедон, — сказала она. — Этого проклятого Каспара нужно приструнить, причём жёстко. Очевидно, он ревнует к герру Шиммельхорну, и, полагаю, не по одной причине. Что ж, я скажу ему, что у него есть ещё один шанс — и только один. Иначе... в Лабиринт.
От её тона у Мавронидеса по спине пробежал холодок.
— Да, госпожа. Благодарю вас, госпожа, — смиренно проговорил
