Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

— Ах, это бесполезно! — простонал он. — Теперь йа просто бедный старик, как Хайнрих Людезинг. Йа как Исмаил, только без фсякого «чик-чик».

— Может, ты просто устал? — утешающе промурлыкала Эмми.

— Ты точно не бегал по острову за местными девчонками? — более практично предположила Ники.

— Найн, — простонал он. — Йа был паинькой фесь день, с самого утра, ишшо до зафтрака. Фсё, што йа делаю — это работаю с мейстером Гасси, как фам и гофорил. — Он медленно покачал головой, словно то был погребальный колокол. — Найн, это фсё потому, што теперь йа старик унд ни на што не годен.

Внезапно он представил себя сосланным в какой-нибудь дом престарелых в Нью-Хейвене, ковыляющим с тростью или даже в инвалидном кресле, хихикающим с другими немощными стариками, которых жалостливо навещают дамы из церкви пастора Хундхаммера, принося мелкие гостинцы и назидательную литературу. Папа трагически застонал.

Ники и Эмми, уязвлённые в своей профессиональной гордости, удвоили усилия, но снова безрезультатно. Его мрачность усилилась, а размышления о собственном состоянии становились всё более удручающими. Наконец они сдались, но продолжали пытаться его подбодрить: мол, к утру всё придёт в норму; возможно, он просто перенапряг своё подсознание; вероятно, всё, что ему нужно — это тонизирующее средство...

— Найн, найн, — сказал он им. — Йа чуфствую это фсем сфоим телом. Ишшо один или тфа года, унд — пуф! — нет больше Шиммельхорна. Фсё, на што йа теперь годен — это работать с мейстером Гасси унд, мошет быть, сделать ишшо несколько часофф с кукушкой, когда фернусь домой. Но фы — прелестные киски, молодые и полные пороха. Фы не долшны тратить фремя с бедным стариком, когда на острофе так много прекрасных молодых йуношей. — Он душераздирающе зарыдал, и Густав-Адольф запрыгнул к нему на колени, издавая сочувственные кошачьи звуки. — Теперь йа долшен быть храбрым, унд гладить моего Густава-Адольфа фместо маленьких кисок, унд побыть одному, штоб забыть, што у меня больше нет грифеля ф в карандаше, унд... унд просто быть гением. Так што, Ники и Эмми, идите погуляйте по берегу моря, как мы раньше делали, послюшайте фолны, поплафайте с дельфинами, унд когда фернетесь к ужину, йа, фозмошно, буду пофеселее.

Они поцеловали его, приласкали и помогли одеться. Затем послушно сделали то, что им было велено — а мейстер Гансфляйш, наблюдая за ними в свой латунный телескоп, торжествующе вскрикнул и немедленно отправился доложить принцессе, что её формула подействовала.

Следующие несколько дней для Папы Шиммельхорна были наполнены мучениями. Мало того, что ему приходилось нести ужасное бремя своей немощи, так ещё и население Малого Палеона, до сих пор столь дружелюбное, внезапно стало замкнутым и почти боязливым; несколько раз он был уверен, что дети, видя, как он бредёт мимо с поникшими плечами и мрачным лицом, тайком делали знаки от сглаза. Только Исмаил, скрытно и с безопасного расстояния, изредка бросал на него сочувственный взгляд товарища по несчастью. В отчаянии он составил радиограмму Маме Шиммельхорн, не слишком тонко умоляя её немедленно прислать ему немного его мутировавшей кошачьей мяты «для друга», и подкупил критского рыбака, чтобы тот отправил её с большого острова. Ответа он не получил — Мама Шиммельхорн прочитала его послание, часто фыркая и посмеиваясь.

Тем не менее его работа продвигалась; необычный кристалл, погружённый в странные, пузырящиеся, перемешивающиеся жидкости, начал расти даже без электрических токов, которым он собирался его подвергнуть. И всё же, казалось, ничто не шло как надо. Преувеличенная забота мейстера Гансфляйша о его здоровье, всегда выражаемая в самый неподходящий момент, неизменно вызывала у него самые яркие грёзы о хорошеньких кисках и о тех великолепных подвигах, на которые он всегда был способен.

Ники и Эмми, исполняя свой долг перед банком Румплера, изо всех сил старались утешить и подбодрить Папу. В свободное время днём они пытались уговорить его поиграть на пляже или в воде, или хотя бы проявить интерес к древним руинам острова, его домашней фауне или многочисленным легендам, которые они слышали от жителей. По ночам они тесно прижимались к нему в огромной постели, пытаясь утишить его беспокойство и успокоить трагические вздохи. Но всё было напрасно. Невинные игры слишком горько напоминали ему о волнующих прошлых временах, руины заставляли задуматься о его собственной ветхости; фауна, казалось, не думала ни о чём кроме воспроизводства себе подобных, а легенды, как назло, неизменно повествовали о соблазнах олимпийцев. Всё чаще и чаще он отсылал девушек гулять одних, пока сам либо работал в одиночестве, либо, почти так же часто, апатично предавался отчаянию. Густав-Адольф был его единственной компанией.

Наконец, хватаясь за соломинку, он поймал за пуговицу Сарпедона Мавронидеса, который тщательно избегал его, и доверил ему все свои беды.

Мавронидес слушал, зловеще хмурясь.

— Ах, готт! — закончил свой рассказ Папа Шиммельхорн. — Йа не понимаю, герр Зорба! Фсё фдруг — фот так просто! Никогда раньше за фсю мою шизнь такого не было, никогда! Што не так?

На мгновение чёрные глаза Мавронидеса пронзительно уставились на него. Затем, оглянувшись через плечо, очень тихим и опасливым голосом он произнёс:

— Боги наказали вас. Вам же говорили: фройляйн фон Гогенхайм — принцесса и жрица! Она хранительница наших священных тайн. Она... она сама священна. А вы... вы осмелились делать ей грязные предложения! Стоит ли удивляться, что мстительные боги лишили вас мужественности? Вам ещё повезло, что они вас не уничтожили — что она не приказала отправить вас в... в Лабиринт!

Не сказав больше ни слова, он повернулся и ушёл, оставив Папу Шиммельхорна в ещё большем унынии, чем прежде.

Печально тянулись часы и дни; всё чаще он ловил себя на сентиментальных мыслях о доме и Маме, о своём глубоком басе, доминирующем в хоре на службах пастора Хундхаммера, о работе у Генриха Людезинга и за своим верстаком в подвале, но даже эти ностальгические блуждания в дебрях памяти неизменно вызывали другие воспоминания — о хорошеньких мисс Киттикул и Мактавиш в постели с ним по пути в Гонконг, об обтягивающих брючках Доры Гроссапфель и о том, как легко их можно было снять, о... Это было почти невыносимо.

Однако работа продолжалась, и на пятый день после отъезда фройляйн мейстеру Гансфляйшу пришло время отправиться в Афины за покупками.

Алхимик получал огромное удовольствие. Часто, наблюдая, как Папа Шиммельхорн шаркает по лаборатории, он с огромным