Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

Каждый день в уединении своей башни он злорадствовал перед бедным Твитчгиббетом, восхваляя собственную хитрость и проницательность и ясно давая понять, что по-настоящему компетентным тауматургам не нужны Силы Тьмы, и особенно такие низшие бесы адской иерархии, как его фамильяр.

Твитчгиббет, чьи планы на будущее (своё и Гансфляйша) были разрушены, гневно наблюдал за ним своими глазами-угольками, лишь изредка ограничиваясь крысиным писком, перебирая в уме пункты контракта, связывавшего его с алхимиком, приказы, которым он должен был подчиняться, и все способы обойти их, чтобы получить хотя бы удовлетворение от мести. «Я должен быть вежливственным с этим тупым гомункулом, когда выпускаю его покормить, — ворчал он про себя. — И вроде как мне следует быть обходительным с этим чортовым кошаком. Но никто ж не говорил, что я не могу защищаться, если этот котяра полезет на меня, если он заберётся в то окно и накинется на... О, а это уже кое-что! Я скажу, что он ворвался и набросился прямо на Хамфри! Вот что я скажу этому старому пердуну, когда он вернётся домой. Думает, он может обойтись без нас, а? Ну, я его проучу. А уж те, кто там, внизу, будут просто в восторге, когда я им всё растолкую!»

Мейстер Гансфляйш облачился в свой плохо сидящий костюм, почистил поношенные жёлтые туфли, убедился, что всё слишком секретное надёжно спрятано и все окна заперты.

— Меня не будет как минимум два дня, — сообщил он Твитчгиббету, — в зависимости от того, сколько времени понадобится, чтобы найти тот хлам, который заказал этот дурак Шиммельхорн. Обязательно корми Хамфри раз в день, слышишь? И не позволяй ему отходить от бутыли дальше чем на фут. Ты будешь отвечать за это, и просто помни — он весело хихикнул, — что если оплошаешь, то я пожалуюсь руководству.

Взяв старомодный плетёный чемодан и надев древнюю бесформенную шляпу, он ушёл, заперев за собой дверь на два замка.

Как только Твитчгиббет, который всё это время сидел скорчившись рядом с бутылью, в которой находился Хамфри, убедился, что теперь точно остался один, он подошёл к окну, о котором упоминал в своём монологе. Находящееся в ближайшем к парапету углу башни, оно было высоким и узким, состоящим из трёх откидных секций в свинцовых переплётах, которые открывались по отдельности; и он, поэкспериментировав с ним заранее, знал, что сможет повернуть защёлку своими проворными крысиными лапками и распахнуть его. Он также знал, что под окном, на расстоянии гораздо меньшем, чем понадобилось бы коту для прыжка, проходит свинцовый водосточный жёлоб, до которого можно добраться и с зубчатых стен, где Густав-Адольф, хоть и отрезанный от остальной части замка, нежился на солнце, потягивался и принюхивался к ветерку. Он знал также, что Густав-Адольф прекрасно осведомлён о его местонахождении, ибо не раз слышал, как тот прыгает с парапета в жёлоб и на подоконник, втягивает носом запах крысы, тихо ворча, и затем сердито уходит, обнаружив, что дальше ходу нет.

Мейстер Гансфляйш всегда был крайне осторожен и не пускал вредный для здоровья свежий воздух в свои жилые помещения, но он никогда не отдавал прямых приказов на этот счёт, поэтому Твитчгиббет чувствовал себя совершенно свободным, собираясь открыть окно. «Надо быть начеку, пока я не увижу, что этот котяра чешет в мою сторону, — сказал он себе. — Нужно глядеть в оба. Скорей всего, он ничего не предпримет до позднего вечера, но рисковать я не намерен». Он перебежал к окну, выходящему прямо на парапет, из которого его хозяин следил за башней Папы Шиммельхорна в поисках улик, и принялся терпеливо ждать.

Густав-Адольф выходил два или три раза в течение дня: один раз — чтобы опорожниться, что предпочитал делать на открытом воздухе, и ещё раз — чтобы вздремнуть часа два под тёплым послеполуденным солнцем. Наконец он снова вышел, с наслаждением потянулся и сказал несколько утешительных слов на кошачьем Папе Шиммельхорну, который, сокрушённый унынием, безучастно смотрел на море. Затем кот вальяжно зашагал по самому краю парапета навстречу к поджидавшей его ловушке.

Будучи демоном в крысиной шкуре, Твитчгиббет — как он сам хвастался мастеру Гансфляйшу — никогда не испытывал проблем с убийством кошек. Он запищал, стараясь подражать звукам до смерти напуганной крысы, и с ликованием заметил, как Густав-Адольф поднял голову, прижал уши и распушил свой длинный полосатый хвост. Демон поспешил назад к гомункулу.

— Ну, Хам, — рявкнул он, — давай вытащим тебя оттуда.

Насколько это было возможным, он помог Хамфри выбраться из бутыли — что тот сделал с большим трудом — и усадил его в маленькое креслице рядом.

— Сиди тут, засранец мелкий, — бросил он. — Я сейчас устрою тебе представление, натуральное шоу!

План его был прост. Он собирался оставить окно открытым, притаиться за ним, впустить Густава-Адольфа, а затем захлопнуть створку и запереть её на щеколду, прежде чем жертва поймёт, что имеет дело не с крысой, а с крысодемоном, и успеет в панике сбежать. Он метнулся к окну и приготовился.

Густав-Адольф, ничего об этом не подозревая, шёл на врага так же, как в годы своей кошачьей юности на борту скандинавского торгового судна атаковал портовых крыс Порт-Саида и Марселя, пакгаузных крыс Сингапура и всю их родню от Рио до Нового Орлеана. Коты — существа терпеливые, и выслеживать крысу было весело, даже зная, что добраться до неё не удастся. Он спрыгнул в водосточный жёлоб, поднял глаза и к своему восторгу и изумлению увидел, что окно распахнуто настежь.

— Опа, чё деется! — проворчал он и прыгнул.

Он приземлился точно на подоконник, наполовину внутри, наполовину снаружи. Замер на мгновение, пока глаза привыкали к сумраку жилища мейстера Гансфляйша. Открытая створка преграждала путь слева, поэтому он повернул направо, чтобы разведать обстановку, припав к деревянной раме и помахивая хвостом.

И тут Твитчгиббет стремительно захлопнул окно. Густав-Адольф крутанулся на месте, но опоздал. Щеколда, с которой его собственные лапы никогда бы не справились, защёлкнулась. Они оказались лицом к лицу. Кот уставился в красные глаза Твитчгиббета, на его длинные зубы. Это была поразительно крупная крыса.

— Кот, — прошипел Твитчгиббет, напрягаясь для прыжка, — щас ты сдохнешь, сдохнешь, сдохнешь!

Он облизнулся, уже предвкушая вкус кошачьей крови.

Густав-Адольф посмотрел на него совершенно невозмутимо.

— Ты чё, шутишь, шпанёнок? — прорычал он.