Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Как и прежде, мы играли в салочки среди пивных бочек в подвале. Но теперь мы осмелились изучить и другой подвал, куда можно было пробраться через люк на заднем дворе. Там, за железной решеткой, зияла черная дыра. Нам говорили, что это тайный подземный ход, ведущий к разрушенному монастырю в миле от замка. Мы садились в потемках за груду картофеля, тянувшегося бледными ростками к единственному подвальному окошку, прижимали уши к решетке и слушали, слушали… Услышав песнопения монахов-призраков, мы с визгом убегали.

За ужином в главном зале, где по стенам висели оленьи рога, а где-то высоко под сводами ворковали голуби, мы каялись деду в своих грехах.

Он никогда не злился: мы не нарушали никаких правил, потому что правил в замке не было. Когда мы рассказали ему про подземный ход и решетку, он припомнил:

– Ах да. Один из ваших многочисленных дядюшек как-то раз попытался пройти по тому туннелю, однако воздух там такой спертый, что он едва не лишился чувств. После этого мы поставили решетку, чтобы никто не задохнулся там ненароком.

– А я слышал монахов! – заявил я.

– Немудрено, – ответил дед, отправляя в рот очередной кусок рыбы.

Мы ездили по дорогам, обсаженным грушами, в деревеньки, жители которых при виде дедушки снимали шляпы и кричали вслед автомобилю: «Grüß Gott, Herr Professor!»[8]

Деревенские трактиры казались очень высокими. Даже с дороги было слышно, как внутри грохочут кегли, катаются шары и хрипло кричат невидимые люди. Майские шесты в сине-белых лентах, памятники чему-то неизвестному и непонятному…

Заметил ли я тогда у входа в трактир солдата на костылях, что смотрел нам вслед, но так и не снял фуражки? Солдата, который ничего не говорил, а пустая штанина его форменных брюк была аккуратно подогнута и заколота булавкой?

Думаю, не заметил. Память дорисовала эту деталь позднее.

Отец приезжал нас навестить. Помню, он всегда был в форме. За лето он приезжал трижды, как бы отмечая своими визитами ход времени, которого мы не чувствовали. Мы не любили, когда он приезжал, строгий и бледный, в бесцветном кителе. Он пытался быть добрым, а нам хотелось, чтобы он поскорее уехал. Мы видели в нем тикающие часы, неотвратимый конец радости.

– Это ваша форель, из пруда?

– Разумеется.

Подземная река питала пруд возле замка – еще одно из местных чудес. То и дело на поверхности показывались рыбы, белые от жизни в полной темноте и совершенно слепые.

Вокруг пруда росли ирисы. Вода была прохладной и темной, поверхность бурлила от течений. Мы часто наблюдали, как работники, стоя по колено в воде, тащат из нее сети, полные белых извивающихся рыб. Потом они садились на берегу и аккуратно присыпали солью пиявок, а рядом в траве билась и умирала рыба.

После ужина отец уезжал – шофер отвозил его на автомобиле обратно на станцию. Перед отъездом он брал каждого из нас за плечи и просил вести себя хорошо.

Откуда он мог знать, что в замке никому не было дела до нашей «хорошести»?

– Почему он не воюет, как остальные отцы? – спрашивали мы деда, когда машина скрывалась из виду.

– Он ушел на войну одним из первых, а теперь ему нужно отдохнуть. Быть может, однажды он снова будет готов пойти в бой.

В то ли последнее лето дедушка показал нам сундук? Возможно, это случилось раньше, в другой наш приезд, и все же штука под названием «память» упрямо помещает сцену именно в ту пору. Мы стояли в комнате с белеными стенами на вершине башни – окон здесь не было, только узкие бойницы. Снаружи над полями стоял рокот орудий. Не звук даже, а вибрация в крови. Пахло солнцем и скошенной травой. Сундук – огромный, вдвое больше двери – был окован железом. Наверное, его собрали прямо в этой комнате, иначе как бы он поместился в проем? Мы спросили деда, когда он был изготовлен. Получили ответ: в двенадцатом веке.

Один ключ от сундука хранился у деда, второй – у дворецкого. По легенде, открыть сундук разрешалось только в крайнем случае, если замку грозила большая опасность.

Что же было внутри? Дедушка лишь улыбнулся:

– Даже мне нельзя этого знать.

Нам грезились волшебные заводные рыцари, золото, «греческий огонь». Потом мы решили, что гадать – к несчастью, – и перестали. Время от времени нам мерещилось, что из сундука доносятся звуки. Мы организовали слежку за дворецким, чтобы выяснить, где он прячет ключ. Мы строили коварные планы по открытию сундука и сами приходили в ужас от одной лишь мысли об этом.

Лето шло: ржаной хлеб, сосновый мед, мороженое с малиновым соком из ледника.

И гнев орудий. По ночам он усиливался. Мы затыкали уши ватой и стыдились своего страха. Однажды ночью грохот стал таким, что уснуть было невозможно. Гремело не ближе, но свирепее. Мы стояли у окна и смотрели, как по небу над горизонтом проходит огненная рябь, от которой меркли звезды.

На следующий день мы гуляли по полю и увидели какую-то суматоху: несколько работников бежали к пруду. Мы кинулись за ними. Там, в траве на берегу, дергались десятки бледных тел – цвета снега под соснами зимой, с белесыми глазами, ослепленными незнакомым солнцем.

Рыбы были размером почти с человека. Работники пританцовывали и кричали от восторга. Мы плохо понимали их диалект, но различили слова «коптить», «солить» и «пировать». Один работник вытащил из сети рыбину и выпотрошил ее голыми руками. Тогда все стали отрывать огромные куски рыбьей плоти и поедать ее прямо так, сырой.

В тот вечер отец приехал поздно. Мы изголодались и жадно вонзали вилки в рыбу, лежавшую на наших тарелках. Рыбий скелет покоился посреди стола. Кости торчали вверх, точно две руки, воздетые к оленьим рогам на стенах.

Мы ели грубо, с аппетитом, притворяясь, что поедаем ее у пруда, на солнце, только что выловленную из холодных глубин пруда. На наших губах блестел жир. Тогда, на улице, мы не отважились присоединиться к пиршеству, зато теперь наверстывали упущенное и, подражая работникам, рвали рыбу на куски голыми руками, а потом варварски пожирали, пока отец с дедом увлеченно беседовали.

– Ваши фабрики, конечно, вносят большой вклад в дело победы.

– О да. У нас высочайшие стандарты качества.

– Но ребята из моего прежнего полка рассказывали, что у них недавно разорвался бракованный снаряд. Убил последнего ветерана из тех, с кем я служил.

– Снаряд был