Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Она поставила пчелу на паузу и активировала обезьяну. Прошла по следам медбота, одолела коварные ступени крыльца. Миновала могилы и поваленную вышку. Солнце почти село, свет почти погас. Луч фонаря на голове обезьяны выхватил из сгущающейся тьмы дверь в модуль.

Обезьяна вошла в маленькую гостиную. По обе стороны располагались спальни. Сэл порадовалась, что в симуляторе нет запахов: всюду валялись пустые упаковки от пайков, грязная одежда. Кровать в спальне слева была аккуратно застелена.

А в правой на кровати лежало неподвижное скрючившееся тело.

Фиолетовый счетчик в углу дисплея словно шептал: прощай, Рождество. И ради чего? Прощай, повышение. Ради чего? Ты знала, что они все умерли. Они умерли еще до того, как у тебя на экране загорелась красная точка, так зачем это все? До этих стариков никому не было дела, иначе их давно вывезли бы отсюда. И сейчас никому нет дела, в лучшем случае пресса поднимет шум: бедных старичков бросили умирать в пустыне. О них просто забыли. Но ведь о них и так все забыли! Отправили в пустыню с парочкой медботов, чтобы те подтирали им зад, измеряли температуру и играли с ними в первопроходцев, пока бедняги не отмучаются.

Дура ты, Сэл. Дура.

Обезьяна не способна оценивать состояние человека. Она могла просканировать неисправный двигатель и установить код ошибки, однако обезьяне не узнать, какая ошибка привела к фатальной поломке человеческой особи.

И тут старуха открыла глаза.

– Вы пришли, – прошептала она. – Вы все-таки пришли!

Сэл сделала так, чтобы обезьяна кивнула. Затем ввела код вызова спасателей и сдернула с головы гарнитуру.

На экране, перегородив и карту, и единственную красную точку на ней, вспыхнуло стандартное предупреждение:

«Вы вызвали спасательный дрон. Предупреждаем об ответственности за ложный вызов…»

– Ой, да заткнись ты.

Сэл сидела на ступеньках модуля. Было холодно, но, если сунуть руки в карманы, – терпимо. Зеленых точек у нее не осталось, красную сейчас увозили на станцию, и делать Сэл было нечего. Близился рассвет. Скоро над заброшенным «Уолмартом» взойдет солнце. Небо над далекими горами, названия которых Сэл не знала, окрасилось в желтый, постепенно переходящий в светло-голубой. Над парковкой, где еще несколько минут назад все было серо-коричневым, разливались желтый и голубой, возвращая миру его привычные краски.

Слова «желтый» и «голубой» не передавали подлинных оттенков. Никакие существующие слова не могли их передать. Слова для этих оттенков не придуманы, потому что никто не пытался их описать. Большинство их даже не видели. Не смотрели. Не замечали.

Но я-то вижу, подумала Сэл.

На парковку бесшумно въехала продолговатая капсула автобуса. Среди приехавших на смену водителей была и Энди. Она села рядом с Сэл. Остальные разошлись по модулям.

– Ну и ночка выдалась, – сказала Энди.

– Ага.

– Похоже, ты спасла человеку жизнь. Большое дело.

Сэл хотелось что-нибудь сказать Энди – мол, та должна была сама разобраться с красной точкой. А потом до нее дошло: если бы точкой занялась Энди, Джаннат Бакши умерла бы в своей постели.

Я еще смотрю. И вижу. Поэтому она жива.

– В общем… Что бы там ни думало руководство, каково бы ни было их решение… Я восхищаюсь твоим поступком. Это настоящий подвиг.

Сэл посмотрела на нее, подметила морщинки в уголках ее глаз. Черт, а ведь Энди верит, что говорит от чистого сердца. Ей-богу, верит.

– И если тебе когда-нибудь понадобится рекомендательное письмо – обращайся.

– Чего?

– Ах да… Ты же не читаешь ленту. Я потому и приехала на утреннюю смену. Сопроводить тебя в лагерь и помочь собрать вещи.

По дороге к автобусу Энди склонилась к ней вплотную и прошептала:

– Они тебе будут петь про падение показателей, но я-то знаю: те «Солнечные» комплексы раньше были дочерним проектом компании.

«Найти вас было непросто, у меня ушло на это несколько месяцев. Но вот я наконец пишу вам, чтобы поблагодарить. В тот день вы спасли мою жизнь. Благодаря крупной сумме, которую мне выплатила компания, чтобы я не доводила дело до суда, у меня сейчас все хорошо. Я купила маленький домик под Тусоном. Если захотите – приезжайте в гости. Буду очень рада. Я жива благодаря вам. И я перед вами в неоплатном долгу».

Сэл положила свой личный терминал обратно на стол и посмотрела на экран, где пятьдесят зеленых точек медленно ползли по карте полей. В наушнике гудел монотонный поток: отчеты об урожаях пшеницы, препятствиях и изменении маршрутов.

Работа на комбайнах была сезонной, но Сэл повезло, что дали хотя бы такую.

Я жива благодаря вам.

А в этом что-то есть, правда? Спасти человеку жизнь – большое дело.

Сэл хотелось заплакать. Но сил не было даже на слезы.

Летний замок

Всю свою жизнь я пытался понять, что такое память. Пока что понял только, чем она не является. Память – не противоположность забвению. И не хроники событий нашей жизни.

Сколько летних каникул мы провели в замке? Пять? Семь? Помню, мы бывали там не каждый год, но сейчас слова «лето» и «детство» в моей памяти неотрывно связаны с замком.

Добирались туда всегда поездом. Город встречал нас пивным перегаром и дымом сигар, бесконечным звоном посуды из ресторанных окон, потными распаренными лицами пассажиров тесных трамваев.

Автомобиль вез нас мимо морга. Там важных покойников усаживали в большое кресло, и они по несколько дней кряду «принимали» посетителей. Генералы в мундирах, обвешанных орденами, жена бургомистра в шелках и бриллиантах. К пальцу привязывали тонкий шнурок: стоило мертвецу пошевелиться, как зазвонил бы колокольчик. Проезжая мимо, я представлял, что там, в этом большом кресле, сидит мой дедушка в бархатном халате и полосатых брюках с аккуратными стрелками. Сидит и пытается пошевелиться. Пытается жить, хотя и умер.

Но дедушка был жив-здоров и ждал нас в замке, положив себе на колени шелковый цилиндр. Как будто мы были не детьми, а самыми почетными гостями.

Лето начиналось на сеновале, с первого прыжка в душистое сено, с того мига, когда наши внутренности еще висели в воздухе, а облегченное тело уже погружалось в теплое ароматное облако. Именно в тот миг мы пересекали последнюю границу, проходили сквозь тонкую мембрану, отделявшую «весну где-то там» от «лета в замке».

В замке нас никогда ни за что не ругали. Не существовало никаких запретных мест и запретов вообще. Мы полагались лишь на собственный страх. Потому в то последнее лето, когда огонь артиллерии напоминал раскаты далекого грома и на горизонте порой вспыхивали вовсе не молнии, мы