Эра Бивня - Рэй Нэйлер
Рыбу продавали как свежей, так и соленой, копченой, консервированной. Из чуда она превратилась в ресурс.
– Кусок в рот не лезет, как представлю, откуда она.
– Форель прекрасная. Такой вкусной и жирной у нас еще не бывало. Сезон удался на славу! И между прочим, мы действительно знаем, откуда она. В здешнем известняке множество пещер, реки уходят глубоко под землю…
Отец отложил приборы.
– Я о другом. Все… это, весь этот идиллический средневековый мирок. Я знаю, откуда он. В городе наши фабрики коптят небо. А там…
Он указал на большой камин, но мы-то знали, куда он показывает. Там, за полями, зелеными лесами, грушами вдоль деревенских дорог, лежала изрытая, искалеченная земля.
И штука под названием «память» настаивает: тогда мы вновь услышали скрип кожи и лязг жести.
Видел ли я того солдата у входа в трактир, солдата на костылях, который глядел нам вслед, так и не сняв фуражки? Солдата с аккуратно подвернутой и заколотой пустой штаниной?
У отца задрожала рука. Белая, тонкая. Хрупкое, испещренное голубыми венами запястье торчит из манжеты форменного кителя, палец указует, грозит… А потом рука бессильно падает на колени.
– Меня комиссовали.
– Заслуженно, между прочим! – кивнул дед. – Ты был ранен в бою, защищая родину.
– Я… пожалуй, пройдусь. А потом сразу поедем. Дети, собирайте вещи.
После ухода отца в зале воцарилась тишина. Что-то висело в воздухе. Обычно это выражение используют бездумно, как метафору, но я сознательно так написал: в воздухе над нами действительно что-то висело. Над оленьими рогами, среди потолочных балок. Что-то висело.
Тишину нарушил дедушка:
– Я хочу вам кое-что показать, дети. Идемте со мной.
Мы знали, что он хочет показать нам сундук. Замку грозит опасность. Наконец-то мы увидим, что внутри.
Мы шли за ним коридорами, полными косых лучей вечернего солнца. Здесь – скрещенные мечи, покрытые тонким слоем пыли. Там – гобелен с изображением рыцарского турнира. Мы начали подниматься по лестнице, то и дело радостно и испуганно переглядываясь. Вот, вот сейчас мы узнаем, что в сундуке. Наконец-то!
И тут мы свернули в другую комнату. Сколько раз мы крались мимо этой двери, не замечая ее. Она была такой неприметной, что позднее мы даже усомнились в ее существовании – возможно, она появилась совсем недавно.
Дедушка открыл ее ключом из большой связки. На железном кольце висело множество других ключей; один из них наверняка от сундука.
В крошечной комнате было единственное узкое витражное окошко, и в луче солнца от него парили пылинки. На столе в центре стоял один винный бокал. Мы собрались вокруг него. Бокал был обыкновенный, хрустальный, ничем не примечательный.
Дедушка откашлялся.
– Этот бокал нашел отец вашего дяди. Он участвовал во Франко-прусской войне. В ходе сражения отбился от своего кавалерийского отряда и потерял сознание. Лошадь понесла. Очнулся он посреди разбомбленной, сожженной дотла деревни. Одна вещь уцелела: вот этот самый бокал. Стоял нетронутый посреди площади, прямо на мостовой. Отец вашего дяди взял его и поместил сюда. Понимаете…
У дедушки дрогнул голос. Нам тогда показалось, что он просто поперхнулся пылью. У взрослых ведь не бывает таких чувств, как у детей. Да, отец иногда давал волю чувствам, но до войны за ним такого не водилось. Теперь же чувства хлестали из него, как кровь из открытой раны. Казалось, когда рана затянется, чувства тоже иссякнут.
Дед продолжал:
– Понимаете, ваш отец получил ранение. Как и многие. Однако красота не исчезла. Красоте всегда есть место в этом мире, всегда.
Та сцена застыла в моей памяти во всех подробностях, неподвижная и ясная. Словно в тот миг мы усвоили очень важный урок. И все же я знаю, что это неправда. Ничего мы не усвоили в той комнате, где пыль танцевала в цветных лучах уходящего лета. Мы нетерпеливо переминались с ноги на ногу и глазели на связку ключей.
Наконец один из нас отважился задать вопрос:
– Дедушка… что же хранится в сундуке? В сундуке, который ни за что нельзя открывать, пока замку не грозит опасность?
– В том сундуке, что вы пытались взломать?
Мы виновато переглянулись. Дедушка лишь улыбнулся и вышел из комнаты.
На улице царило смятение. Нет, не так: мы стали свидетелями сцены, которая случилась после смятения. Двое работников держали отца под руки, то ли пытались остановить, то ли помогали устоять на ногах. Китель на нем был порван, волосы растрепались, а с мокрых брюк капала вода.
Вокруг отца собралось еще несколько человек – половина слуг, работавших в замке. Дворецкий и дедушка стояли в сторонке и разговаривали.
Отец высвободился из рук работников и подошел к нам.
– Идемте, дети. Пора ехать.
Дедушка прервал разговор с дворецким и подошел к нам. Взял каждого за плечи и хорошенько осмотрел, как делал всегда на прощание – словно хотел удостовериться, что мы целы.
Позже мы оба вспоминали, что он держал нас за плечи дольше обычного. Затем он так же осмотрел отца и что-то ему сказал. Слов мы не расслышали. Зато все отчетливо услышали папин ответ:
– Пустяки. Минута слабости. Я просто хотел побыть со своими однополчанами… Найти способ к ним вернуться.
Когда мы ехали в автомобиле на станцию, мы еще не знали, что это наше последнее лето в замке. Но вся эта сцена в моей памяти пропитана ностальгией – будто краски уже начали блекнуть. Будто дедушка, войдя в парадные двери замка, шагнул в собственную могилу.
Разумеется, это не так. Хотя мы действительно больше его не видели, он прожил еще много лет. Присылал нам письма по праздникам, рассказывал об урожае, который удалось собрать, несмотря на войну.
А вот что было на самом деле: когда мы проезжали мимо морга, я увидел, что творится за его стенами – словно то были толстые стеклянные стенки аквариума. Как и аквариум, морг был доверху заполнен водой, и в этой воде колыхались зеленые водоросли.
Там, в подводном лесу, сидел в большом кресле наш дедушка в полосатых брюках с аккуратными стрелками и в утреннем сюртуке. Его седые волосы тоже слегка колыхались. Движение воды создавало иллюзию жизни, но я знал, что он мертв.
Один из нас сказал:
– Папа, мы должны знать! Что в сундуке?
Отец, смотревший в другое окно, молча смерил нас взглядом и с
