Эра Бивня - Рэй Нэйлер

– И вот я задумался… Что же такое армия? Раньше я считал, туда идешь, чтобы сражаться, защищать родину. А на самом деле это просто такой перевалочный пункт. Армия состоит из нас, людей, но она гораздо больше нас. Взять мой батальон – сколько это? Двести человек? Не-эт. Двести мест, которые временно занимают люди. Двести ячеек. За долгие века существования батальона в нем служили и гибли тысячи людей. Люди – ресурс. Расходный материал. Когда они приходят в негодность, их меняют. И нам это прекрасно известно. Мы даже называем новеньких пополнением – словно нами пополняют запасы. Словно мы колеса или балки, а не люди.

– Снаряд был не наш, я уверен. У нас брака не бывает. Высочайшие стандарты качества.

– И где был я, когда это случилось? Где был я, когда погиб мой последний однополчанин? С ним? Нет. Я катался верхом в поле. Восстанавливался. До сих пор чувствую путь, который пуля проделала в моем теле. В общем, я уже вполне здоров и хочу вернуться на поле боя. Убивать не хочу, зато я могу хоть немного облегчить участь людей. Как-то им помочь.

– Твое тело, может, и здорово, а вот нервы не очень.

– И что? У всех офицеров нервы ни к черту. Мы держимся на роме да иронии. Вот из чего сделана наша храбрость. И так было всегда.

– У тебя есть медали, папа?

Не помню, кто из нас задал этот вопрос. Любой мог.

– Да, есть одна – за храбрость. Мне ее вручили в день, когда погибла ваша мама. Повесили на грудь, когда я стоял у гроба. И потом еще всякого навешали… Пожалуй, я выброшу все это в море.

– Довольно, – сказал дед. – Тебе пора на станцию.

– А можно мы сначала на них посмотрим – пока ты их не выбросил?

– Нет, дорогие мои. Ордена не для того, чтобы на них смотрели. Это они смотрят на нас. В самое сердце заглядывают – и видят, насколько мы храбры на самом деле.

Тогда мы впервые стали свидетелями того, как дед прикоснулся к отцу. Положил руку ему на голову и погладил, как ребенка. И несколько секунд подержал ладонь у него на шее.

– Ну, довольно, сынок. Опоздаешь на поезд.

В ту ли ночь мы решили взломать сундук? Штука под названием «память» подсказывает, что это случилось именно тогда. Хотя… Вроде бы мы сделали это месяцем позже, в августе.

В августе, когда настоящий гром временами сливался с громом орудий и небо часто отвечало на земной огонь собственным огнем.

Под покровом ночи мы поднялись на башню, захватив с собой свечу и горсть шпилек для волос.

Накануне мы долго тренировались и даже сумели вскрыть старый навесной замок на одном из сараев. В успехе предприятия мы не сомневались, но мысль об этом приводила нас в ужас. Вот мы поднимаем тяжелую крышку сундука… Вот наконец-то видим, что внутри – это воспринималось как неизбежность, – и вот падаем замертво. Это тоже было неизбежно.

Гибель, согласно детской логике, делу ничуть не мешала. Главное – сделать открытие, а там уж можно и умирать. Смерть в нашем представлении была временным изменением состояния, после которого умерший возвращался к жизни, целый и невредимый.

Почти всю ночь мы возились с неподатливым замком, тщетно ковыряясь шпильками в скважине, пока наша свеча не превратилась в лужицу воска. Фитиль плавал в ней, как горящий спасательный плот.

Когда она угасла, из сундука донесся явственный шорох. Там что-то пошевелилось – перевернулось во сне с боку на бок. Мы дали деру.

Когда появились солдаты, мы бросали камни в пруд. Солдаты шли не по дороге, а напрямик через поля.

Их были сотни. И они имели очень мало общего с солдатами, которых мы себе представляли. Их не вел за собой конный офицер в мундире с блестящими пуговицами. Язык не поворачивался назвать их засаленные лохмотья формой. Вместо портянок – грязные клеклые тряпки или бинты. Казалось, что под этим тряпьем и ступней-то нет. На плечах у солдат висели драные одеяла. Вместо касок – тоже какие-то обмотки.

Одно объединяло их: бледность. С ног до головы все они были покрыты слоем меловой пыли. Будто вывалялись в муке. Эта бесцветность превращала их в единую копошащуюся массу, шествие которой до сих пор иногда воскресает в моей памяти – почти беззвучное, если не считать скрипа кожи да лязга жести. В хвосте этого бледного шествия вели на веревке несколько человек с завязанными глазами.

Мы стояли и смотрели, как солдаты идут мимо. Мы приняли бы их за привидения, если бы не исходивший от них смрад: вонь немытого тела, нестираного мокрого тряпья, земли и гнили.

Штука под названием «память» пытается дорисовать здесь сцену, которой не было: будто один из солдат вдруг обернулся и увидел нас. Но это неправда. Они шли мимо, не поднимая головы. Думаю, они нас даже не заметили. В те минуты на поле разом затихли все кузнечики, а потом, стоило последнему солдату скрыться за деревьями, так же разом запели вновь.

Штука под названием «память» норовит втиснуть сюда чувства, которых мы тогда не испытывали. Создать момент озарения, когда до нас наконец дошло, что происходит. Придать смысл и связность пережитому. Больше всего на свете память хочет свести все то последнее лето к одному-единственному чувству.

Однако я не верю ее правкам. В то лето мы чувствовали разное. И прежде всего, пока мир за горизонтом корчился в агонии, мы были счастливы. Прыгали с сеновала и бегали друг за дружкой среди пивных почек. Содрогались при мысли о содержимом сундука и упивались своим страхом. Тайком бегали к руинам монастыря и искали тайный лаз, а находили лишь безмолвные камни под открытым небом, заляпанные птичьим пометом.

Мы были счастливы в нашем летнем замке. Мы многого боялись, но страх стал неотъемлемым элементом счастья – сплавился с ним воедино в мире, где пока не существовало последствий. Лишь позднее то лето превратилось для нас в символ, который будет преследовать нас всю жизнь.

Связность – это иллюзия. Она невозможна в текущем моменте. В бегущей реке не увидишь четких отражений. Так и с потоком жизни: только когда все уляжется и замрет, мы различим очертания того, что мелькало на поверхности. Перевернутые, цепкие пальцы деревьев. Бескрайнее небо.

Наступил сентябрь, а с ним вернулся и отец. К тому времени вылов из пруда беспомощных слепых рыбин, ежедневно поднимающихся в наш мир из темных глубин, перестал казаться чем-то удивительным. Мы каждое