Рассказы 3. Степень безумия - Яков Пешин
В кабинете звериный дух, перемешанный с вонью бальзамирующих растворов, только усиливался. Мускусный животный запах, острые химические отдушки и травяно-сенной аромат создавали здесь особенную, почти колдовскую атмосферу. Десятки взглядов следили за каждым Мишиным движением, но он уже привык к этому.
На резной дубовой подставке, задрав лапу, стояло чучело крупного кота болотного окраса. Уже готовое, за которым должны были вот-вот приехать, но Миша для проформы все проверил еще раз: вспушил, где надо, где не надо – пригладил. Инструменты, блестящие медицинской сталью под стеклянным колпаком, таксидермисту сегодня были не нужны.
«Неужели и этот не подойдет? И не надоело ему?» – подумал уже приевшуюся мысль Миша и услышал звонок в дверь.
На лестничной клетке стоял вечно помятый Вадик. Одет будто с чужого плеча, волосы из-под шапки-петушка торчат нестриженные, сальные. Нос красный, выдает простуду, а глаза, как обычно, танцуют без остановки, лишь бы не встречаться с хозяйскими. Если бы Миша не знал его так долго, легко принял бы за наркомана.
– Привет. Готов кот? – проскороговорил Вадик.
Вопрос был риторический, Миша никогда не проваливал сроков. К тому же кота он держал наготове.
– Сам как думаешь?
– Мое дело не требует размышлений: забрал, отдал, комиссию с обоих получил, – гость шмыгнул носом на сквозняке, пытаясь изобразить улыбку, – все дела.
Таксидермист протянул чучело Вадику, тот носком боязливо наступил на порог и принял кота.
– Много еще ему надо? – Миша деланно насупился.
– Я же сто раз тебе говорил, – прошмыгал посредник, – что кот ему нужен один. Один! Понимаешь?
– Не понимаю. Не понимаю! Пусть тогда потрудится объяснить какой! Какой именно ему нужен кот. Расцветку я понял. Ему нужно, чтобы кот лежал, сидел или стоял, как статуя? Или его не устраивает цвет глаз? Или запах? Если дело в этом – я ничем помочь не смогу, пахнут эти ребята все одинаково.
– Он сам не знает, – виновато скривился Вадик. – Да и какая тебе разница? Ты ж на его котах состояние сделал, небось.
Миша и сам не понимал, на что он взъелся. Ему ведь на самом деле было плевать, для чего этому хероманту – так презрительно он называл про себя заказчика, промышляющего на доверчивых гражданах приворотами и порчами – Рукавицыну столько одинаковых чучел одинаковых же котов. Платит исправно, работа идет, как на конвейере. Мишу ведь тошнит не от этих котов, а от жизни собственной.
Вадик в свою очередь хотел спросить, для чего чучельнику столько одинаковых зайцев и лис, но вовремя осекся. Протянул пачку купюр.
«Специально мелкими отлистали, чтоб казалось внушительней», – решил Миша.
– Да, тут еще такое дело, – не спешил уходить Вадик, – помнишь Виктора Степановича? Ну, ты ему еще кабана и волка делал. Так вот, у него лиса свежая, не хочешь взяться? Он тебе доверяет.
По лицу Миши пробежала тень. Тонко чувствующий опасность, посредник сделал шаг назад, но предосторожность оказалась лишней. Таксидермист провел ладонью перед глазами, словно дворник скользнул по невидимому лобовому стеклу, и почти спокойно ответил:
– Ты же знаешь, лис и зайцев я делаю только для себя. Если захочет продать – куплю. Нет – пошел на…
– Понял, но вдруг что – ты в курсе. Через час встречусь с Рукавицыным и, если очередной кот не подойдет, вызову тетю Машу. А там уже вы с ней разберетесь.
– Добро, – Миша закрыл дверь прежде, чем Вадик успел попрощаться.
Час. Нужно занять себя. Лисы и зайцы закончились, очередной кот сдан, и искать спасения за дверью кабинета нельзя. Стихи. Миша подошел к столу и сложил буквы в слова, а следом и слова в строфы. Нет, писать решительно не хотелось. Кастрюля щей, наваренных вчера, обеспечит его едой без малого на неделю. Оставалась ката.
В детстве Миша занимался карате, но постоянные переезды по стране вслед за отцом-военным поставили крест на серьезных достижениях. Хотя, быть может, дело было вообще не в этом. Крупный от природы, Миша рос, как и многие «большие» люди, добрым. Слишком. В тренировочных боях он бил медленнее и слабее, чем нужно, а на соревнованиях – напротив, войдя в раж, мог запросто перегнуть палку, сломать соперника. Поэтому больше всего ему нравилось искусство ката. Выполняя на пустом татами последовательность блоков и ударов, можно было оставаться наедине с собой. Опасный завораживающий танец, где каждое движение отточено до предела. Шаг вбок – рука взлетает в верхнем блоке, тут же шаг вперед – и удар ногой в корпус, и так далее. А потом снова, и снова, и снова…
Порой обязательная зацикленность ката напоминала Мише его собственную жизнь. Изо дня в день одни и те же движения, похожая еда, даже сны похожие. Что и говорить о веренице котов. Единственным движением вперед были его стихи, его драгоценные строфы. В их отсутствие жизнь становилась окончательно невыносимой. Но строфы не шли.
Закончив ката, но так и не сумев отрешиться, сосредоточиться, Миша плюхнулся в глубокое старое кресло, которое нашла для него соседка на мусорке, отбив у залетных бомжей. Положив ладони на головы лисицы и зайца, заменявшие ему подлокотники, Миша наконец почувствовал покой. Так он сидел, закрыв глаза, пока не разразился лязгающим треском звонок телефона.
– Не подошел. Часа через два жди тетю Машу в гости, Рукавицын уже вызвал ее с подопечными на «примерку», будут преемника подбирать.
Миша не нашелся, что ответить, и Вадик, спокойно выдохнув, повесил трубку.
Тетя Маша заявилась ровно через два часа. Кот, которого она положила на столик в прихожей, на первый взгляд ничем не отличался от предыдущего. Крупный, болотного окраса красавец. Еще теплый. Миша знал, что коты умирают не своей смертью, но никогда не мог понять, что именно делает с ними Рукавицын. Никаких повреждений тканей, никаких следов отравления. Иногда чучельнику становилось жаль нового кота, но чаще всего он не задумывался ни на секунду.
Вот и в этот раз Миша сразу обернулся к соседке, пребывающей в обычном радостном настроении на грани нервного срыва. Глаза у тети Маши смотрели немного в стороны, отчего она становилась похожа на рыбу под паклей седых волос. Зубы кривые и редкие, слоистые ногти на узловатых пальцах. Приятного мало, конечно, но к внешности и к запаху кошачьей мочи, который увивался за соседкой, как какой-нибудь «Диор» за любовницей нувориша, Миша уже давно привык.
С тетей Машей разговаривать было трудно, она часто отвечала невпопад, словно специальная машина у нее в голове перемешивала влетевшие в уши слова в салат из букв и лишь потом отправляла в мозг.
