Рассказы 3. Степень безумия - Яков Пешин

Дверь за ней закрылась, и мальчик вернулся в свою комнату. Его телефон с горящим фонариком лежал на полу. Андрей поднял его и, зайдя в «Контакты», нажал на строчку из нескольких угловатых букв и одной округлой.

«Абонент временно недоступен, пожалуйста…»

Сбросил. Бесполезно пытаться звонить Тихону, он не ответит.

– Наверняка, он от пыли задохнулся. Ты вообще у себя под диваном не убираешься.

Мальчик едва не выронил телефон. Обернувшись, он увидел стоящего в дверях отца и невольно отступил на шаг. Папа смотрел равнодушно, если не враждебно.

– Чтоб сию минуту все оттуда выгреб. Все равно дома остался.

– У меня температура, – пробормотал школьник.

– Не настолько высокая, чтобы бездельничать весь день.

– Тридцать семь и пять.

– Тоже мне, температура, – мужчина хмыкнул. – В общем, ты слышал, что я сказал. Переоденься, собери весь мусор под диваном, сложи его и протри пол.

Отец ушел в гостиную, закрыв за собой дверь. Андрей медленно, словно лунатик, надел домашнюю одежду и сел рядом с «чебурашкой». Из темноты не доносилось ни звука. Лезть туда руками второй раз ему не хотелось, мальчик принес из ванной швабру и попытался поворошить свалку ею.

Он просунул щетку глубоко, в самый темный угол, и потянул на себя, чтобы выгрести всю кучу сразу, но не смог. Швабра застряла. То ли она за что-то крепко зацепилась…

«За что бы?»

…то ли кто-то ее держал.

Выпустив ручку швабры, подросток отполз назад. Швабра спокойно лежала на полу и не шевелилась.

Может быть, все-таки зацепилась за отошедший плинтус.

Включив фонарик, Андрей полез под диван. Свет рассеял темноту, и мальчик увидел, что щетка и впрямь зацепилась за край плинтуса. Он шумно выдохнул, подняв клубы пыли. В дальнем углу подросток увидел кучу тряпья – он не мог вспомнить, чтобы закидывал туда эту рухлядь. Тряпки покрывали странные темные пятна. От них шел неприятный, привязчивый запах.

Рядом лежал бесформенный темный предмет. Присмотревшись, Андрей узнал старую отцовскую шапку. Затем он заметил, что ворсинки на ней едва заметно двигались: в шапке кишмя кишели личинки моли. К горлу подкатила тошнота, и мальчик начал ползти назад, чтобы выбраться.

Что-то схватило его за руку, телефон выпал на пол фонариком вниз. В ту короткую секунду, пока он был еще в пальцах, Андрей успел заметить черную, сухую от пыли руку. Он вспомнил Тихона, приходившего ночью – и понял, что сейчас это был не он. Сейчас то же, что утащило Тишку, вцепилось в запястье самого Андрея.

– Папа! – что есть сил завопил мальчик, барахтаясь в пыли, которая забивала ему нос и рот. – П-а-апа-а-а!!!

Он услышал шаги, дверь комнаты распахнулась – но это был не отец. Рита, преодолев свой страх, подбежала к дивану и вцепилась зубами в штанину паренька, пытаясь вытащить его и упираясь для этого всеми четырьмя лапами.

Ее когти царапали ламинат. Лабрадор молча, упрямо тащила Андрея на свободу, но то, что держало его, не собиралось уступать. Наконец собачья преданность перевесила: хватка твари из-под дивана ослабла, из мрака послышался глухой, злобный вздох. Андрей почувствовал, как его вытягивают, сантиметр за сантиметром.

Тяжелые шаги – такие знакомые шаги отца, звук удара и жалобный скулеж Риты, а затем – треск предательски рвущейся штанины. Ткань расползлась, и Андрей остался лежать под диваном на две трети. Он хотел было рвануться и выползти, но не успел: его с новой силой схватили за запястья, утаскивая в душную, пыльную темноту.

Пыль окутала мальчика плотным коконом, забилась в легкие, глаза, ее затхлый вкус он ощущал на языке. Он не мог видеть, но чувствовал, как вокруг копошатся личинки. Затем стало совсем темно, и Андрей потерял сознание.

Прежде чем его начнут искать, пройдет весь день. Вернется с работы мать, которая от отца узнает, что «больной» Андрей ушел гулять без разрешения. В девять вечера она забеспокоится. В одиннадцать позвонит в полицию.

Опрос ничего не даст, камера не зафиксирует Андрея выходящим из подъезда, будет проведен обыск во всех квартирах, в первую очередь – в квартире семьи пропавшего.

Но полицейские не найдут ничего, кроме кучи хлама под старым «чебурашкой», в котором будет обнаружен телефон мальчика с включенным фонариком. Последний исходящий – пропавшему другу.

И смс с номера уже год числящегося пропавшим Тихона Степанова.

Хлам душит. И только потом ест.

Дмитрий Николов

Теремок

Строфы ложились на листок нервные и неровные: буквы прыгали, строчки шатались пьяными, не умея держать строй. Так сверху выглядит парад пацанвы на курсах НВП. Миша перечитал и грубо, продавливая бумагу практически насквозь, зачеркнул все написанное сегодня. Не то. Но досада быстро сменилась успокоением. Мише одновременно хотелось и не хотелось дописать сонет, строфы которого давались ему с таким трудом.

Многочисленные чучела зайцев и лис пустыми и всевидящими глазами наблюдали за хозяином со стен.

Странно, он ведь никогда не писал стихов, даже не знал, что умеет. Теперь же Миша исправно садился каждое утро за стол и два часа, до будильника, выдавливал из себя новую строчку. Иногда ему не удавалась рифма, но чаще Мише казалось, что он упускает что-то существенное. За раз у него получалось написать не больше строфы, однако похвастаться новой строчкой можно было не каждую неделю. Иногда затишье длилось месяцами. Незадачливый поэт брал новый блокнот, куда переписывал уже сложенные строки, и, вырывая исчерканные листы один за другим, усердно старался приумножить свое богатство.

Сонет Миша не показывал никому. Да и кому было показать? Продавщице из ларька под домом? Безумной тете Маше, живущей этажом выше с сотней кошек, которую он считал единственно нормальной в этом молчаливом доме?

«Дом или домовина? – задумался Миша. Бабушка из Белоруссии, которую он практически не помнил, называла гробы «домовинами». – Почему запоминаются такие глупости, а что-то по-настоящему важное ускользает? Или это, наоборот, и есть важное? В любом случае, если лежишь в гробу, то терять все равно уже нечего».

И тетя Маша нравилась ему тем, что жила вволю. Нет, ее терзало собственное безумие, навязчивые страхи, но на людях она, по крайней мере, не позволяла себе этой высокомерной серьезности. Сам Миша, завидуя ее свободе, не мог до конца отказаться от привычного уклада.

Он посмотрел на часы и решил не досиживать последние сорок секунд. Сгреб бумаги, прошел на кухню, где выпил стакан воды и, заглянув по дороге в сортир, направился в кабинет. Все это время за ним наблюдали стеклянные глаза – голубые лисьи и серые заячьи. Лисы и зайцы стояли попарно, замерев в одинаковых позах на многочисленных полках в каждой