Рассказы 3. Степень безумия - Яков Пешин
Желая послушать людей из разных социальных слоев, я двинулся на крытый рынок. Встав подле яблок, я старательно изображал, как придирчиво набираю фрукты. Уличные торгашки злорадствовали по поводу смерти местного депутата: неизвестный утопил его в помоях в собственном доме и скрылся, не оставив ни единого следа. Поймав себя на мысли, что это звучало до боли знакомо, я побродил еще немного и отправился в народный дом.
Мои друзья, ну или те, кого я мог назвать друзьями, работали в кружках для детей и взрослых, давали представления. Жизненный опыт подсказывал мне – истинно творческие люди любят сплетни. У завистливых и высокомерных выскочек, застрявших меж интеллигенцией и нищетой, можно было наслушаться самого разного рода историй. Обычно мнение подобных людей мною не слишком ценилось, но в тот момент даже они могли принести пользу.
Дождавшись антракта, я зашел за кулисы, и мы начали беседу. Пришлось натянуть притворную улыбку и взять себя в руки, дабы не стошнило от их наигранной доброжелательности.
Наше общение проходило хуже, чем обычно. В глазах собеседников читались печаль и страх, из приличия и собственных интересов я расспросил о причинах поникшего настроения. В ответ получил вполне ожидаемую весть – за время моего отсутствия погибло несколько наших общих знакомых. Это не могло не удручать.
Меня пробрало от головы до самых ног, ведь еще не так давно я использовал образы покойных в своей книге. Испугав товарищей своей навязчивостью, я с большим трудом вытянул из них подробности. Несчастный случай с медвежьим капканом, зажавшим голову нашему помещику, скрипачка, сгоревшая до самой корки от электрического разряда, все это походило на описанные мной зверства Туза…
Я долго и упорно старался выкинуть из головы дурные мысли. Эти совпадения казались мне крайне странными, они начали приобретать ненужный смысл. Сама мысль о гипотетической связи с моей рукописью вызывала смех.
Этого просто не могло быть.
2
Оговоренные три часа прошли уже около сорока минут назад. Опоздав к назначенному сроку, я ожидал увидеть недовольные лица у входной двери, но своих родителей так и не встретил.
Оставалось лишь подготовить саквояж, дабы занять себя в ожидании.
Прошел еще час, родители так и не явились. Уже планируя сам выйти на их поиски, я открыл дверь и обнаружил на лестнице мать. Она пребывала в тревоге и полнейшей растерянности, она сказала, что нигде не может найти отца. Я пытался успокоить ее, выведать адрес и имя того, с кем он должен был встретиться. С трудом заставив ее остаться дома, я ушел, преисполненный решимости разобраться во всем сам.
На улице уже совсем стемнело, прохожих заметно поубавилось. На душе снова появилось то дурное, поганое чувство. И что-то мне подсказывало, работами де Сада его отогнать бы не вышло.
Я старался не думать о плохом, пытался не забивать голову нелепыми глупостями, но выходило плохо. Каждый шорох заставлял оборачиваться в поисках несуществующего врага, каждая тень мерещилась притаившимся за углом чудовищем. В таком моральном состоянии мне казалось, будто время и мой путь мучительно и неестественно тянулись, а ведь поиски пропавшего отца еще даже не начались.
Едва я подошел к банку, в котором предположительно пребывал отец, как где-то неподалеку раздался звон бьющегося стекла. За ним следом послышался грохот и женский крик.
Мне требовалось знать… Требовалось убедиться… Инстинктивно двинувшись в сторону шума, я повернул за угол.
Впереди виднелась толпа, над ней на третьем этаже зияло разбитое окно. Собравшись вокруг чего-то, люди закрывали мне обзор, потребовалось растолкать их, дабы пробиться к эпицентру событий.
На мостовой среди осколков стекла, прямо в луже, лежало тело моего отца. Обнаженный, изрезанный, окровавленный, он застыл с жуткой гримасой на лице. Ноги у него отсутствовали, оставшиеся от них обрубки выше колен были туго обвязаны веревками. В одной из множеств ран, прямо под сердцем, торчала карта с пиковым тузом.
Глаза мои налились слезами, меня бросило в дрожь. Я опустился на колени и пал ему на грудь.
Что бы между нами ни было, я никогда не хотел подобного исхода.
Раздались нарастающие шаги, кто-то отдернул меня от тела и попытался поднять на ноги. То были все те же вездесущие, но такие бесполезные городовые. Увидев меня, рыдающего и измазанного кровью, они не знали, кем я прихожусь убитому и как со мной поступить. А я не мог вымолвить ни слова в свою защиту.
Они что-то говорили, задавали вопросы толпе вокруг, но их голоса казались слишком далекими, слишком приглушенными. Горе и осознание вины не давали мне расслышать их повелений. Меня не заботило, как я выглядел в глазах людей, меня не пугал риск обвинений в убийстве, мне было все равно, что происходит вокруг.
Но тут сквозь слезы и плечи мельтешащих зевак я заметил его. Вальдемар Байнуров, тот самый басурманин, отдавший мне эту треклятую книгу, стоял, облокотившись на фонарный столб. Широко улыбаясь, он кивнул мне и помахал рукой.
Он явно хотел, чтобы я хорошо его разглядел. Он намеренно покрасил свое лицо в белый грим, он очернил свои губы, он подвел глаза и нарисовал на щеке пиковую масть.
Я пытался крикнуть, пытался вымолвить хоть одно членораздельное слово, пытался привлечь к нему внимание. Я поднял руку, указал на него, но городовые схватили меня и прижали к земле. Я начал брыкаться и дергаться, как безумец, от сопротивления их хватка только усилилась. Они угрожали мне применить силу, я не слушал, только смотрел на него, следил за тем, как он уходит, как шаркает своими дорогими туфлями, но ничего не мог поделать.
Набрав воздуха в грудь, я сделал усилие над собой и попросил задержать убийцу. Толпа и стражи порядка быстро огляделись по сторонам в поисках душегуба, но было уже слишком поздно. Он скрылся из виду.
А
Бессонная ночь в столе привода, отвратная кампания, разделявшая со мной клетку, подозрения в убийстве… Я загонял себя на дно, все глубже и глубже, мне грозили страшные последствия, но моя голова была занята совершенно другим. Я думал о бесконечно далеком, инфернальном, скрытом от нашего понимания. Произошедшее не было совпадением – нечто высшее, нечто мистическое витало в воздухе с тех самых пор, как я позволил ему сесть за свой стол. Позор в глазах общества, потеря кормильца и
