Вернуть жену. Я тебя не отпускал - Саяна Горская

Подхожу вплотную, обнимаю её за плечи со спины. Сглатываю колючий ком в горле, потому что эта тема — болезненный, кровоточащий и гноящийся рубец в душе у нас обоих.

— Ася, — мягко разворачиваю её к себе лицом. — Ты хоть на миг задумывалась о том, что я тоже потерял ребёнка? Мне тоже больно. И мне тоже нужна была поддержка. Ты хоть раз подумала о том, что это был и мой сын? Что часть меня в тот роковой день тоже умерла? Мы потеряли сына, но не нас. Мы должны были стать опорой друг для друга. Но всё посыпалось.

— Ты хоть представляешь, что чувствует человек, когда внутри него умирает маленькая жизнь? Жизнь, которой ты уже придумал имя, купил разноцветных милых вещей… Я старалась… Я думала, что не нужна тебе больше такая… Поломанная.

— Ты нужна мне любая, — прижимаю Асю крепко к груди, и она не сопротивляется. Позволяет мне баюкать себя и укачивать, как ребёнка.

Футболка быстро мокнет от её слёз. Её тело, хрупкое и тонкое, дрожит в моих руках.

Мы стоим, обнявшись, минут десять. Наконец, когда фонтан слёз иссякает, Ася отступает, разрывая объятия.

— Это… Это ничего не меняет между нами, — её голос отдаёт холодком.

Краткосрочное потепление вновь сменяется ледяной стеной между нами.

Мы стремительно откатываемся к тому, с чего начали.

— Конечно. Понимаю.

— И жить с тобой я не смогу.

— Если тебе со мной настолько отвратительно, то я не буду тебя держать. Если между мной и этим, — взмахиваю я рукой, указывая на номер, — ты выбираешь второе, то пожалуйста, уходи.

— Ты нас отпустишь?

— Тебя — да. Но не дочь. Она и моя тоже.

— Дамир!

— Либо вы едете обе и живёте, если не вместе со мной, то хотя бы рядом, так, чтобы я мог принимать участие в воспитании собственного ребёнка, либо я забираю Кирюху, а ты можешь продолжать развлекаться в своем стиле. У тебя есть время подумать до утра. Разговор окончен.

Под прожигающим взглядом Аси ложусь в постель.

Отворачиваюсь и гашу свет.

Глава 21

Ася.

Дамир гасит свет и просто ложится спать.

Ещё какое-то время я топчусь у разложенного дивана в надежде на то, что Дамир внезапно поменяет своё решение, но чуда не случается.

Ухожу к Кирюше.

Щупаю лоб и обнимаю её, покрепче прижимая к себе. Температура или совсем спала, или опустилась ниже тридцати семи. Как бы там ни было, это хороший знак.

Луплю тупым взглядом в стену, переваривая бурные события сегодняшнего дня.

Так много всего случилось, что мне кажется, будто прошла целая неделя. Увольнение, из-за которого ещё утром мне хотелось повыдёргивать на себе от негодования волосы, сейчас кажется чем-то совершенно незначительным, неважным и очень далёким.

Ни это увольнение, ни вспышка ярости Олега, ни волнительный побег, ни даже ужасная встреча с Дмитрием в моём номере не перекрывает сейчас по эмоциям наш с Дамиром диалог…

Я не могу поверить в то, что он вообще состоялся. Открытый, обнажающий все душевные раны разговор.

Говорить о потерянном ребёнке оказалось сложно даже спустя столько времени. Такое чувство, что у меня внутри хорошенько поработали тёркой: там всё кровоточит и ноет.

Пусто. Горько. Хочется выть.

Я всегда осознанно избегала этой темы. Обруливала её, когда Дамир пытался начать это обсуждать намёками, или вовсе психовала и уходила, когда говорил напрямую.

Отгораживалась, наращивая броню. Выстраивала вокруг себя стены.

Мне казалось, что у него не болит, раз он может об этом так спокойно разговаривать.

Мне казалось, что он спокоен, потому что его глаза не становились влажными, а тело не пробивала дрожь.

Мне казалось, он меня не понимает.

Его предложения пойти в терапию вызывали во мне возмущение: «Я не сумасшедшая, мне просто плохо!»

Его попытки отправить меня в отпуск гневили: «Как ты можешь думать об отдыхе, когда у меня такое горе?»

Его усилия вытащить меня на откровенный разговор воспринимались мной как поползновение на личные границы: «Тебе доставляет удовольствие ковыряться в этом, да?!»

Когда внутри тебя умирает жизнь — это очень больно. Пусть наш сын ни дня не провёл на этом свете, но он был огромной частью меня.

Я разговаривала с ним, читала сказки, делилась тем, что вижу вокруг, чтобы он, наш малыш, понял, как прекрасен мир, в который ему только предстоит войти.

Я рассказывала ему, как это приятно — ощущать на коже тепло солнечных лучей или ловить языком крупные капли весеннего дождя. Как здорово кататься на велосипеде и чувствовать в волосах ветер. И что он тоже всё это обязательно испытает, как только подрастёт и окрепнет.

Мы общались через прикосновения и толчки. Я клала ладонь на живот и даже могла отличить: острая пяточка, а теперь головка… снова пяточка.

А если я с жары решала выпить стакан холодной воды, он буйствовал и возмущался, награждал меня лёгкими, но точными ударами в рёбра или почки. И я смеялась, потому что этот человечек такой маленький, а уже с характером…

Вечерами мы собирались на диване, смотрели фильмы, и всё это время Дамир держал ладонь плотно прижатой к моему животу, чтобы не пропустить ни одного толчка. А когда малыш толкался, то Дамир съезжал с дивана на пол и водил пальцами, завороженно глядя на то, как его сын делает первые попытки пообщаться.

— Это голова! — радостно кричал он.

— Это пяточка. Видишь, какая маленькая?

— Малюсенькая! А сейчас голова?

— Хм, — прикладывала я руку тоже. — Думаю, это попа.

— Попа! У нашего сына есть попа!

— И ручки, и носик, и, возможно, у него уже есть волосы.

— Он отбивает мне пять. Смотри, Ась, он отбивает мне пять! — И глаза его горели безумным, ярким светом.

Я Дамира никогда раньше таким счастливым не видела.

Мы оба хотели ребёнка. Оба шли к этому, преодолевая препятствия, и едва не лишились разума от счастья, когда всё получилось.

А потом я не уберегла его. Это моё тело не справилось с задачей, ради которой оно и было создано. Моё тело подвело, совершило ошибку, и ценой этой ошибки стала ни в чём неповинная жизнь.

Я потеряла ребёнка.

Но и Дамир ведь тоже?

Сейчас эта мысль кажется мне очевидной, лежащей на самой поверхности, но…

Думала ли я на самом деле об этом когда-нибудь?

В своём горе мы остались с Дамиром рядом, но не вместе.

Жизнь отвесила мне звонкую пощечину.

Я сломалась.

Слишком остро почувствовала свою несостоятельность как женщины.

Взвалила на себя весь груз вины.