Вернуть жену. Я тебя не отпускал - Саяна Горская

Он не айс, конечно, но гораздо лучше, чем то, что выбрала Ася.

К гостиной примыкает спальня. Чисто. Пахнет средствами для уборки.

Сойдёт на ночь.

Ася смотрит на меня, как олененок. Глаза огромные, влажные, блестящие.

Я злюсь.

Убил бы нахрен!

Ладно, сама дура, но куда ребёнка-то потащила? Неужели вот это всё лучше, чем я?!

На столе контейнер с таблетками, сиропами, бинтами и прочей хренью. Киваю Асе, чтобы она поискала что-нибудь для Кирюхи.

Уношу дочку в спальню, укладываю, подтыкаю одеяло.

Глажу по волосикам, щелкаю пальцем носик-пуговку. Кира улыбается.

— Это ты оставила? — вытаскиваю из кармана пиджака брелок.

— Да, стобы ты не потелялся.

— Я бы всё равно нашёл вас.

— Мы тепель поедем в дом с класной клысей?

Потираю переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Кирюш, — начинаю я.

Дверь приоткрывается.

— Я нашла градусник. И сироп.

— Хорошо. Займись ребёнком, — встаю и выхожу из спальни, предоставляя Асе самой заниматься лечением.

Ей сейчас нужно отвлечься. Пускай сосредоточится на дочери, иначе так и прорыдает всю ночь.

Ася укладывает Кирюху в спальне, я раскладываю диван.

Снова и снова прокручиваю ту картину.

Что, если бы я приехал чуть позже? Что, если бы вообще решил остановиться в другом мотеле? Их было предостаточно по пути сюда.

Как бы я потом исправил это? Как бы смотрел жене в глаза, зная, что это я вынудил её отправиться в это путешествие?

Не гнал лично, конечно, но косвенная вина — тоже вина.

А я и так жру себя последние несколько лет за то, что наворотил.

Ася выходит из комнаты спустя полчаса. Тихонько прикрывает за собой дверь.

Ничего не спрашиваю, но она считывает вопрос в моих глазах.

— Тридцать семь и три. Совсем невысокая, сбивать не стала.

— Почему?

— Не стоит, нужно дать организму возможность самому справиться с возбудителем.

Она же малышка! Как она справится?!

Но я не лезу. Асе лучше знать.

Она присаживается на другой конец дивана и зарывается пальцами в волосы. На брови и щеке запёкшаяся струйка крови.

И перед глазами снова вырисовывается рожа этого упыря.

Надо было его закопать всё-таки…

Подхожу к аптечке, достаю перекись и вату.

— Покажи, — поднимаю Асино лицо за подбородок.

Уворачивается, закрывая бровь рукой.

— Там ничего страшного.

— Покажи, — настаиваю я.

Щедро плескаю перекисью, закрывая ей глаз ватой. Перекись пузырится, размывает кровь и светло-розовыми каплями ползёт по Асиным щекам.

— Как ты нас нашел? — спрашивает Ася после пары минут напряжённой тишины.

Вытаскиваю брелок и кидаю на её колени.

— Наша дочь дала подсказку. Хорошо, что из вас двоих есть хоть один здравомыслящий человек.

Она сгребает брелок и сжимает челюсти. Шипит то ли от боли, то ли от раздражения. А может, от всего сразу.

— Ты дура, Ася! Ты хоть представляешь, что этот тип мог с тобой сделать?! Он бы… Он бы трахнул тебя на глазах дочери! Ты вменяемая, млять?!

Снова капли по щекам. На этот раз кристальные, чистые слёзы.

Я быстро смахиваю их пальцами.

Хреново, когда твоя женщина плачет, а ты не знаешь, как утешить.

Ладно, пускай подумает своей дырявой головой о том, как делать нельзя.

Наклеиваю на бровь Аси пластырь и убираю аптечку.

Глава 20

Дамир.

Наклеиваю на бровь Аси пластырь, убираю аптечку.

Раздеваюсь.

— Что ты делаешь?

— А как ты думаешь? Я собираюсь поспать. Тебе бы тоже не помешало.

Ася стоит над душой. Молчит и сверлит меня тяжёлым взглядом.

— Уйди с глаз моих.

Стоит.

— Ась, что тебе?

— Дамир, спасибо…

— Иди уже. Что ты за мать такая? — бросаю я в сердцах.

Лицо Аси вспыхивает, щёки становятся пунцовыми, а шея вмиг покрывается красными пятнами.

— Не надо вот этого, Дамир. Ты понятия не имеешь, какая я мать!

— Да? Сначала с тем упитком жила, теперь вот это… Что о тебе думает дочь? Думаешь, она чувствует себя с тобой в безопасности?

— Ты ничего не знаешь о нашей жизни! Тебя не было рядом все эти годы!

— Интересно, почему? — саркастично выгибаю бровь.

— Потому что ты… — она осекается. Её грудь тяжело вздымается от рваного дыхания.

— Говори. Давай.

— Потому что ты изменил мне. Изменил с лучшей подругой!

— Изменил, да. Один раз. И вину свою не отрицаю. Но другие грехи на себя не возьму, потому что не мои они.

— Я не хотела, чтобы наша дочь росла и видела твоих шлюх!

— Аагрх! — буквально рычу. — Каких шлюх?! Один раз, Ася! Один! К детектору лжи меня подключишь, может, чтобы проверить?

— Это всё равно грязь, Дамир. То, что ты сделал, то, во что ты превратил наш брак, — это грязь. Я бежала от этого.

— А это не грязь?! — ору, срываясь. — Вот это, то, что произошло, не грязь?! Будешь отрицать очевидное?

И снова её глаза краснеют, наливаются крупными слезами.

— Ась, я бы хотел тебе сказать, что нажрался тогда в хлам и ничего не помню, но я помню. Помню. К сожалению. Я тебе изменил. Я… Мне хотелось, понимаешь, эмоций хоть каких-то хотелось. Даже вот таких, уничтожающих, гнилых, хреновых. Потому что мне нужно было почувствовать, что я живой. Что не сдох. Я ведь думал, что сдох.

— И что? Почувствовал ты эмоции?

— Почувствовал? Да. Сожалею ли я? Очень! Но ты хоть раз задавалась вопросом, каково было мне? Ты же в упор меня не замечала. У нас секс был только в овуляцию, и это единственная близость, которой я удостаивался. Я тебя интересовал только как донор спермы. Думаешь, мужчине не нужно внимание любимой женщины? Думаешь, мне не хотелось твоей заботы, любви? Да элементарно поговорить о том, что произошло! Ты просто испарилась… Стала привидением! Вроде рядом, но закрыта от меня. Ась, я до тебя пытался два года достучаться после того, что случилось. Но ты мне все пути отрезала. Стала холодной. Общалась короткими фразами. Выбросила меня, как хлам, из своей жизни. Но я тебя любил и люблю до сих пор.

— Люди, которые любят, так не поступают, Дамир! Они не разрушают, они созидают.

— Не я один разрушил нашу жизнь, не нужно перекладывать на меня всю ответственность. Наша семейная жизнь дала трещину задолго до моей измены. Я несу бремя своей ошибки, но и ты, Ась, ты тоже пойми, что участвовала в этом. Все что с нами произошло, стало последствием принятых нами решений. Твоих тоже!

Она отходит к окну и прислоняется к нему лбом. Стекло рядом с её кожей медленно запотевает, становясь матовым.

— Я потеряла ребёнка, — говорит она тихо. — Мне было очень больно. А ты