Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Коль скоро датировка путешествия княгини Ольги в Царьград и ее крещения 6466 г., донесенная некоторыми новгородскими летописями, в рамках чисто текстологического подхода может рассматриваться как альтернативная господствующей в других древнерусских источниках «киевской» датировке 6463 г., то на очереди другой вопрос: какая из них ближе к истине? И тут чрезвычайно веским аргументом в пользу 6466 г. может служить его совпадение с одной из возможных дат пребывания Ольги в Константинополе по «De cerimoniis» — сентябрь-октябрь 957, т. е. 6466 сентябрьского года.[18] Это предполагало бы ее греческое происхождение, как и других известных сентябрьских дат в древнерусских источниках — дат договоров с греками: сентябрь 6420 (911) и осень 6453 (944) гг., что, в свою очередь, вводило бы 6466 г. в число дат древнерусской истории, зафиксированных в самый ранний ее период, в данном случае, вероятно, еще при жизни княгини или вскоре после ее кончины, как и полная дата самой кончины (11 июля 6477 г.) или полная дата гибели Ярополка Святославича (11 июня 6486 г.; ее мы возводим к древнейшему княжескому помяннику: см. главу VII). Вполне допускаем, что год крещения был обозначен в какой-то древнейшей похвале св. Ольге, типа той, которая дошла в некоторых списках в составе «Памяти и похвалы» Иакова Мниха, где, однако, как указывалось, присутствует только относительная датировка: княгиня прожила христианкой пятнадцать лет. Не возник ли вариант 6463 г. на основе неправильного прочтения вi (12) как еi (15)? Палеографически такая путаница допустима, так как в уставе XI в. встречается написание в в виде дужки с двумя небольшими полукруглыми петельками по концам, весьма напоминающее дужку буквы е и снова появляющееся потом только в XV столетии (Черепнин, 1956, с. 154, табл. 2, перв. стб., вариант №3; с. 244, табл. 4, втор. стб., вариант №6; с. 249, табл. 5, вариант №5).
Такое совпадение одной из древнерусских датировок путешествия Ольги в Царьград с одной из датировок этого события по обряднику Константина VII не только служит дополнительным весомым подтверждением обеих, но и автоматически устраняет все те мотивы, которые побуждали одних предполагать крещение в Киеве в 955 г. до поездки в Константинополь, а других — две поездки, в 955 и 957 гг. Теперь в рамках гипотезы, относящей приемы «архонтиссы росов», описанные в De cerim. II, 15, к 957 г., ничто не препятствует вслед за всеми источниками признать, что тогда же княгиня и приняла крещение, вероятнее всего, еще до своего первого приема во дворце 9 сентября. Дж. Фидерстоун предполагает, что это могло случиться накануне, 8 сентября, в праздник Рождества Богоматери (Featherstone, 1990, р. 311) — довольно правдоподобное предположение; во всяком случае, мы не усматриваем в нем никакого противоречия (как то делает А. Поппэ: Poppe, 1992, р. 277, not. 29) с выражением источника, что прием 9 сентября состоялся επι τω εφόδω ’Έλγας, которое А. Поппэ понимает как «upon the arrival», т. е. «вслед за прибытием», но которое здесь скорее всего значит «по поводу прибытия, в связи с прибытием»; ср. в заголовке об играх на ипподроме 6 августа, несколько месяцев спустя после прибытия тарситов: επι τη ελεύσει των φίλων Σαρακηνων. Зато польский историк оказывается, по всей вероятности, все-таки прав в другом: к моменту приема во дворце киевская княгиня в связи с крещением, в ходе которого император и/или августа выступали в качестве посаженных отца и матери, стала членом идеального «семейства государей» во главе с византийским василевсом (того же мнения придерживался Г. А. Острогорский и другие историки), а может быть, и удостоилась придворного чина зосты-патрикии (эту мысль с А. Поппэ разделил, кажется, только Дж. Фидерстоун); сообщение летописной повести, что император нарек Ольгу «дщерью» выглядит, таким образом, вполне достоверным. Но теперь это уже вывод на основе правдоподобности датировки 957 г., а не наоборот — довод в пользу такой правдоподобности.
В результате, гипотеза о путешествии Ольги в Царьград и крещении в 957 г. становится наиболее экономной: она способна объединить данные древнерусской и византийской традиций, не отвергая свидетельства всех источников о крещении именно в Константинополе и не прибегая к сомнительному предположению о двух поездках; не вписывается в эту картину только известие «Продолжения Регинона», что Ольга крестилась «при императоре константинопольском Романе», но этот дефект свойствен не только гипотезе о крещении в 957 г., но и ее конкурентам. С гипотезами, исходящими из данных «Продолжения Регинона», дело обстоит много хуже: они вступают в противоречие и с датировкой (датировками) древнерусских источников, и с рассказом Скилицы, и, сверх того, вынуждены либо мириться с представлением о двух путешествиях (В. А. Пархоменко, Д. Оболенский), либо допускать, вопреки всем источникам, что крещение имело место в Киеве (Ж.-П. Ариньон). Ниже будет показано, что Адальберт работал над «Продолжением хроники Регинона» не в 965—967 гг., как обычно думают, а после 973 г., так что упоминание императора Романа мы вправе объяснить банальным lapsus memoriae. Адальберт прибыл в Киев летом-осенью 960 г. и застал здесь в полном разгаре переговоры княгини Ольги с Романом II, которые (переговоры) и стали одной из причин неудачи его миссии (см. ниже). Неудивительно, что имена Ольги и Романа II оказались в его памяти прочно связанными; эта-то связь и дала о себе знать через пятнадцать лет при написании статьи 959 г. «Продолжения Регинона». Таким образом, слабая информированность Адальберта относится не к обстоятельствам крещения Ольги (это было бы, в самом деле, странным), а к точной хронологии византийских императоров, что вовсе не выглядит удивительным.
Для того, чтобы быть во всеоружии при анализе международной политики княгини Ольги, нам придется еще раз вернуться к уже обсуждавшимся выше немецким источникам, так как важно
