Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

содержит одну деталь, которая встречается и в древнерусских житийных текстах о св. Владимире — это мотив слепоты, нападающей на князя непосредственно перед крещением и исчезающей сразу после него. Согласно «Повести временных лет», «разболеся Володимер очима и не видяше ничтоже» (ПСРЛ, 1, стб. 111; 2, стб. 96); аналогичную фразу находим и в агиографических текстах, посвященных св. Владимиру. В главе IX мы постараемся продемонстрировать, что мотив слепоты был одной из характерных черт древнейшей русской житийной традиции о св. Владимире. Если так, и в варианте легенды о деятельности Бруно-Бонифация на Руси, который изложен у Петра Дамиани, воспоминания о немецких миссионерах времен Ярополка действительно соединены с элементами первоначального житийного предания о Владимире, то ясно, что в тот достаточно ранний момент сложения этой легенды, когда такое соединение произошло, тождество «другого брата, который жил уже отдельно от короля» Руси, с Владимиром Святославичем отчетливо осознавалось. Это дает основание вернуться к более архаичному, чем у Петра Дамиани, варианту легенды у Виберта, который еще ничего не знает об обращении убийцы святого проповедника, точнее — к упоминаемому в нем имени прусского «короля» Nethimer.

Прежде всего, сразу видно, что оно не прусское, а славянское: у пруссов личные имена на -měr не засвидетельствованы (см.: Trautmann, 1925, а также вышедшие к настоящему времени тома словаря: Топоров, 1-5), тогда как у славян антропонимическая модель со вторым компонентом -měrъ/-mirъ относится к числу наиболее употребительных среди знати; так, например, в вышедших к настоящему времени выпусках «Этимологического словаря славянских языков» (ЭССЯ, 1-26) учтено не менее двух десятков личных имен со вторым компонентом -měrъ/-mirъ. В то же время этимологизация первой части сложного антропонима Nethimer на славянской почве затруднительна. Теоретически можно было бы предполагать здесь образование от слав. *netijь, др.-русск. нетии «племянник» по аналогии со славянскими именами на brat(r)- и děd-.[33] Однако фактически ни в древнерусском, ни в древнепольском и древнечешском ономастиконах, особенно богатых разнообразными именами на -měrъ/-mirъ, такой антропоним не зафиксирован (Svoboda, 1964; Taszycki, 1-7). Ввиду этих трудностей, а также учитывая, что сохранившаяся рукопись сочинения Виберта, как было показано, не является оригиналом, хотим предложить естественную, на наш взгляд, конъектуру: не стоял ли за Nethimer нашего списка Vlethimer Вибертова оригинала? Палеографически подобная путаница вполне вероятна — переписчик прочел Vl- протографа как «зеркальное» N-. Сама форма Vlethimer древнерусского имени Володимѣръ была бы в таком случае близка к восточнолехитской *Vlodiměr, что отнюдь не удивительно, если учесть вероятное польское посредство; ср. Wlodemirus у Титмара, также употреблявшего полонизированные формы (Stieber, 1967, s. 109; Назаренко, 1993б, с. 150, коммент. 21; см. также главу X).

Возвращаясь к событиям 975/6—978 гг., нам осталось ответить на вопрос, был все-таки или не был крещен Ярополк и успел или не успел он жениться на немецкой принцессе? Положиться на Петра Дамиани, сообщающего о крещении «короля Руси», мешает загадочное известие «Повести временных лет» под 1044 г.: «Выгребоша дъва князя, Ярополка и Ольга, сына Святославля, и крьстиша кости ею и положиша я в цьркви святыя Богородица» (ПСРЛ, 1, стб. 155; 2, стб. 143). Нас не занимает в данном случае сомнительность этого скандального происшествия с точки зрения канонической, хотя ясно, что коль скоро Ярослав, несмотря на таковую сомнительность, все же предпринял подобный шаг, то он должен был иметь на то какие-то веские, по его мнению, причины. Согласно интересным наблюдениям А. Поппэ, акция 1044 г. занимала определенное место в идеологической программе Ярослава Мудрого наряду с начатками церковного прославления свв. Бориса и Глеба, так что и наречение сыновей Изяслава и Святослава Ярославичей именно Ярополком и Олегом было не случайным, отражая место братьев крестителя Руси в рамках того феномена, который польский историк называет «родопочитанием» (Poppe, 1981b, р. 43; Поппэ, 1995, с. 60-61; заметим, однако, что Ярополк вряд ли был старшим сыном Изяслава Ярославича, как считает польский историк, см.: Кучкин, 1995, с. 108). Правда, А. Поппэ не усматривает в перезахоронении останков Ярополка и Олега какой-либо церковно-религиозной подоплеки, но навязчивая аналогия налицо: оба князя пали жертвами междоусобной внутридинастической борьбы, и в этом отношении их судьба сходна с судьбой святых страстотерпцев Бориса и Глеба. Но есть и принципиальная разница: Борис и Глеб погибли, не желая «взняти рукы на брата своего старейшаго» (ПСРЛ, 1, стб. 132; 2, стб. 118), а Ярополк сам явился зачинателем братоубийства, хотя летописец и старается всячески смягчить его вину, делая упор на подстрекательство княжеского воеводы Свенельда. Если Ярополк при всем том удостоился необычной чести посмертного крещения и погребения в главном храме Руси вместе с ее крестителем Владимиром, то, видимо, правы те исследователи, которые считали, что мотивом тут могла служить память о приверженности Ярополка христианству, в силу которой его в известном смысле позволительно было рассматривать как предтечу Владимира (см., например: Макарий [Булгаков], 1, с. 106; он же, 1995, с. 59).[34] Конкретными аргументами такой вывод подкрепить не пытались. Попробуем сделать это.

Выше уже упоминалась полная дата вокняжения Владимира Святославича в Киеве, которую сообщает Иаков Мних, — 11 июня 6486 (978) г. Несомненно, эти данные заслуживают предпочтения перед 6488 (980/1) г. «Повести временных лет», которая в другом месте противоречит себе, указывая, что Владимир княжил в Киеве 37 лет, т. е. относя начало его княжения к 6487 г. (ПСРЛ, 1, стб. 18; 2, стб. 13). Но как согласовать 978 г. Иакова Мниха с его же убеждением, что «седе в Кыеве Володимер въсмое лето (выделено нами. — А Н.) по смерти отца своего Святослава»? В свое время Е. Е. Голубинский (I/1, с. 106, примеч. 1), а вслед за ним Ст. Сркуль (Srkulj, 1907, s. 248) предполагали, что время киевского княжения Ярополка отсчитывалось не от года смерти его отца Святослава (972 г.), а от момента посажения на киевский стол, которое произошло при отправлении Святослава на Балканы после кончины Ольги и которое «Повесть временных лет» помещает под 6478 (970/1) г.: «Святослав посади Ярополка в Киеве» (ПСРЛ, 1, стб. 69; 2, стб. 57); в одной из предыдущих работ мы также высказывали аналогичное мнение (Назаренко, 1994а, с. 100). Иначе думал А. А. Шахматов, допуская, что летопись, находившаяся в распоряжении Иакова Мниха, давала повод относить смерть Святослава к 6478 г., тогда как в статью 6480 (972/3 мартовского) г. сообщение о ней поместил уже только составитель «Повести временных лет», располагавший договором Святослава с греками, датированным 6479 г. (Шахматов, 1908в, с. 23-25, 132-133). Идея Е. Е. Голубинского выглядит