Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

В связи с таким заключением нельзя не упомянуть об одном неоднократно обсуждавшемся в науке сообщении «Галицко-Волынской летописи». Говоря об участии Даниила и Василька Романовичей в междоусобной войне в Польше после гибели в 1227 г. князя Лешка Белого, главные события которой развернулись под польским городом Калишем, летописец между прочим замечает, что русские князья «внидоста со славою в землю свою, иныи бо князь не входил бе в землю Лядьску толь глубоко, проче Володимера Великаго, иже бе землю крестил» (ПСРЛ, 2, стб. 758). Что за поход Владимира Святославича имеется в виду? Очевидно, тот, о котором идет речь в «Повести временных лет» под 6489 г., потому что никакого другого похода этого князя против Польши летописи не знают. Таким образом, в представлении галицко-волынского летописца XIII в. военные действия Владимира в 979 г. отнюдь не ограничивались районами Перемышля и Червена, а захватывали и внутренние области Польши. Однако с распространением в литературе идеи о «ляхях»-лендзянах стали по вполне понятным причинам высказываться сомнения в правдоподобности этого известия, которое пытались низвести до панегирической «легенды» (см., например: Головко, 1988, с. 13). Ввиду того, что в летописных «ляхах» 6489 г., как мы стремились показать, вовсе нет надобности видеть лендзян, мотив для подобных сомнений отпадает. Но дело не только в этом; ясно, что предполагаемая «легенда» не может принадлежать относительно позднему галицко-волынскому летописцу. Если он и был панегиристом, то именно Романовичей, а не Владимира Святославича — зачем же ему было ограничивать значение подвигов своих героев упоминанием о давнем прецеденте, к тому же вымышленном им самим? Даниил Романович сравнивается с Владимиром Святым на страницах «Галицко-Волынской летописи» не однажды. Под 1254 г. описан поход Даниила в Чешскую Силезию («землю Опавськую»); по выражению летописца, князь действовал, «славы хотя, не бе бо в земле Русцеи первее, иже бе воевал землю Чьшьску, ни Святослав Хоробрый, ни Володимер Святыи» (ПСРЛ, 2, стб. 821, 826; здесь летописец XIII в., конечно же, заблуждается или несколько искажает факты «в пользу» своего героя: по меньшей мере один поход древнерусских князей в Чехию известен — это поход Владимира Всеволодовича Мономаха и Олега Святославича «за Глоговы, до Чешьскаго леса» в 1075—1076 гг.: ПСРЛ, 1, стб. 199, 247; 2, стб. 190). Думается, примерно так выразился бы летописец Даниила и в интересующем нас случае, если бы у него не было вполне определенных оснований приписывать Владимиру поход не просто на русско-польскую границу (дело обычное), а в самую глубь польских земель. Не задаемся вопросом, каковы именно могли быть эти основания (не дошедшие до нас летописные сведения, устные предания или т. п.), за невозможностью конкретного на него ответа. Но разве это умаляет значение свидетельства «Галицко-Волынской летописи»? Чтобы усомниться в нем, мало усомниться в достоверности статьи 6489 г. — во-первых, потому что тогда подобные сомнения не могли бы использоваться в качестве аргумента для дискредитации этой статьи, а во-вторых, потому что известие «Повести временных лет» не могло быть единственным источником «Галицко-Волынской летописи» (в последнем сказано существенно больше, чем в первом). Пока никаких других доводов, которые заставили бы заподозрить летописца Даниила Галицкого в беспочвенном преувеличении, не представлено, мы вправе считать, что его известие и наше прочтение статьи 6489 г. подтверждают друг друга (рассказ о походе Романовичей под Калиш иногда рассматривают как первоначально самостоятельную повесть, вставленную в летопись: Черепнин, 1941, с. 248; Котляр, 1997, с. 97; такое уточнение не может сколько-нибудь заметно повлиять на ход только что изложенных рассуждений).

В заключение сюжета о русско-немецком союзе 979 г. вернемся на мгновение к обсуждавшемуся в предыдущей главе известию «Никоновской летописи» под 979/80 г. о послах к Ярополку от папы. Успешная интерпретация сведений о походе «к ляхом» основана на возможности «сдвинуть» летописную датировку похода 981/2 г. на два года ранее. Та же операция с датой папского посольства к Ярополку приводит к 977/8 мартовскому году, когда, если верна наша реконструкция событий 974—978 гг., в Киев действительно прибыло посольство Оттона II, возглавлявшееся «анепсием» императора Петром. При вероятном итальянском происхождении последнего, а также самой цели посольства (конфирмация Ярополка Святославича и его бракосочетание с немецкой принцессой) присутствие в делегации в том числе и папских представителей было бы понятным. Это дает право предполагать, что информация «Никоновской летописи» в данном случае вполне может восходить к какому-то доброкачественному источнику.

Последующее развитие русско-немецких отношений, насколько оно отразилось в источниках, ведет нас к событиям начала 980-х гг. Основу для дальнейшего анализа составят два малоизученных вещевых памятника — свинцовые медальоны-подвески с изображением императора Оттона II и его супруги гречанки Феофано, венчаемых Христом. Иконографически оба представляют собой происходящие от разных матриц реплики одного и того же изображения императорской четы — резного рельефа на слоновой кости, ныне хранящегося в Париже (Musee Cluny, №1035) и неоднократно издававшегося (Goldschmidt—Weitzmann, 1979, №85; Schramm P. E., 1983, s. 342, Taf. 91; см. рис. 1). Рельеф из Музея Клюни, в свою очередь, имеет прототипом аналогичный византийский сюжет (это видно, например, по характерной ниспадающей с левой руки Оттона II складке плаща, имитирующей византийский лор) — возможно, рельеф на слоновой кости из парижского Cabinet des Medailles, если этот последний изображает византийского императора Романа II (946/59—963) с его первой супругой Бертой-Евдокией, а не Романа IV Диогена (1068—1071) и его жену Евдокию Макремволитиссу (мнения специалистов здесь разделились; см., например: Dölger, 1953, s. 1004; Kalavrezou-Maxeiner, 1977, р. 305-325; Goldschmidt— Weitzmann, 1979, №139). Один из медальонов ныне хранится в Национальном музее в Хельсинки, куда он попал как дар художника Александра Блоскова из Райволы (между Выборгом и Петербургом) в 1921 г., но в науку был введен много позже финским антикваром К. А. Нордманном (Nordmann, 1953, s. 133-139; см. рис. 2а, б). Другой экземпляр, современное местонахождение которого неизвестно, входил в частное собрание известного русского византиниста М. В. Алпатова; по предоставленной им фотографии лицевая часть медальона была в 1928 г. опубликована в каталоге П. Э. Шрамма (Schramm Р. Е., 1983, s. 343, Taf. 92 [в издании 1983 г. здесь же воспроизведен и медальон из Хельсинки]; см. рис. 3). Обстоятельства и точные места находок как того, так и другого экземпляров