Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Далее, изделия типа паломнических значков по определению предполагают массовый характер своего производства и распространения. Да, конечно, невысокий художественный уровень медальонов (в отличие от рельефа Иоанна), металл, из которого они сделаны (свинец), способ изготовления (оттискивание с помощью матриц), наконец, наличие по меньшей мере двух буллотириев — все это показывает, что мы имеем дело не с производством единичных экземпляров на заказ, а с предметами, назначение которых предполагало возможность воспроизведения при необходимости новых экземпляров, как в случае актовой печати. Вполне вероятно даже, что в наших двух случаях речь должна идти не о первичных оттисках, а о вторичных переотливках (на это обратил наше внимание В. Б. Перхавко). И все-таки малочисленность находок (для сравнения укажем, что, к примеру, в одной Скандинавии обнаружено 78 паломнических значков только св. Иоакова Кампостельского, относящихся к широкому периоду от XI до XIV в.: Andersson, 1989, s. 205-210) и связь их обеих (при том, что они изготовлены, повторяем, на основе различных клише) с Восточной Европой плохо сочетается с «магдебургским тезисом», в соответствии с которым следовало бы ожидать находок вплоть до конца X в. и прежде всего на землях между Эльбой и Одером или в Западной Польше.
Сказанное наводит на мысль, что «русские» медальоны хотя и предназначались к достаточно широкому выпуску, фактически едва ли были многочисленны, так как их производство ограничилось узким промежутком времени между 982 (изготовление рельефа Иоанна Филагата) и декабрем 983 г. (смерть Оттона II). Как таковые они могли и не иметь местом назначения непременно Русь, но в силу каких-то обстоятельств значительная, если не большая, часть их тиража оказалась именно на Руси. Что это могли быть за обстоятельства? Для ответа на такой вопрос полезно обратить внимание на некоторые византийские материалы, до известной степени аналогичные медальонам с изображением Оттона II и Феофано.
Для VI–XII вв. засвидетельствованы отдельные экземпляры золотых византийских медальонов с изображениями императоров. К их числу относятся, например, два небольших медальона весом, несколько превышающим 11 г, обнаруженные в 1912 г. в составе Перещепинского клада (Полтавская губ.) среди монет первой половины VII в. императора Ираклия (610—641). Оба датируются 629—632 гг., а изображения на них копируют императорские портреты на солидах. Характерно, что в отличие от более ранних аналогов, перещепинские медальоны оттиснуты монетным штемпелем, что еще более сближает их с медальонами Оттона и Феофано. Как принято думать, византийские императорские медальоны выпускались в особых случаях и предназначались для раздачи при дворе или для отправки иностранным государям — при этом державная символика изображений приобретала, естественно, подчеркнутое значение. К этой последней разновидности, служившей дипломатическим целям, относятся, по всей вероятности, и перещепинские находки (Соколова, 1993, с. 146-147).
Если медальоны Ираклия, отражая активные внешнеполитические усилия Константинополя в Европе после осады его в 626 г. аварами, в Приднепровье могли попасть и косвенным путем (например, как военный трофей среди прочих драгоценностей), то не имевшие сами по себе никакой реальной стоимости довольно грубые изделия с портретом Оттона II и его жены вряд ли оказались на Руси в результате каких-либо случайных повторных перемещений. Перещепинские экземпляры, судя по тому, что они оттиснуты одним штемпелем и найдены в одном кладе, имели общую судьбу, тогда как немецкие медальоны происходят от разных матриц, что заставляет предполагать их разновременное попадание на Русь — а стихийная концентрация здесь столь уникальных находок, разумеется, исключена. Думаем поэтому, что они должны быть связаны с какими-то дипломатическими контактами между Германией и Русью, продолжавшимися и после совместной борьбы против Польши в 979 г. Узкая датировка медальонов 982—983 гг. позволяет рассмотреть и конкретные политические причины, которыми могли быть обусловлены эти контакты.
Поход Оттона II на юг Италии и захват им византийского Тарента в марте 982 г. означал, вне всякого сомнения, войну с Византией Василия II. Она назревала, видимо, уже с 976 г., когда был убит дядя Феофано император Иоанн I Цимисхий (договор с которым, собственно, и скреплялся браком Феофано и Оттона), а в последовавших смутах в 979 г. разгромлен и изгнан из страны мятежный Варда Склир, другой родной дядя германской императрицы (по отцу) (предложенная Г. Вольфом [см. выше] реконструкция родственных связей Феофано — дочь Константина Склира, брата Варды Склира, и Софии Фокины, сестры Варды Фоки и племянницы императора Никифора II Фоки [969—976] — несмотря на мелкие замечания [Kresten, 1991, s. 405-407], в общем, принимается византинистами: Tinnefeld, 1991, s. 247-262). Такое торжество Македонской династии, а вернее — фактического правителя Византийской империи в то время паракимомена Василия, не могло способствовать лояльности немецко-византийских отношений. Планы германского императора, направленные на аннексию всех подвластных грекам территорий в Италии — «Кампании, Лукании, Калабрии, Апулии и ... даже до Сицилийского моря», — откровенно описаны в «Санкт-Галленских анналах» (Ann. Sangall. m., а. 982, p. 80: «Otto imperator non contentus finibus patris sui, dum esset Romae, egressus est occupare Campaniam, Lucaniam, Calabriam, Apuliam et omnes ulteriores partes Italiae usque ad mare Siculum»; Ohnsorge, 1983a, s. 181, Anm. 37). Поэтому, по нашему разумению, совершенно прав В. Онзорге, который считает, что поход против арабов в Калабрии летом того же 982 г. не мог быть в союзе с Константинополем, как иногда полагают (Eickhoff, 1966, s. 367). Уклончивые формулировки Титмара в его рассказе о спасении Оттона на греческом корабле после катастрофического разгрома сицилийскими арабами Абу ал-Касима у мыса Котроне в июле справедливо рассматриваются как завуалированный саксонским историком вынужденный отказ от агрессивных намерений в отношении итальянских провинций Византии (Thietm. III, 21, р. 124: Оттон был так потрясен «потерей лучших мужей своей империи» [«optimos ex meo nunc perdidi... imperio»], что «по причине такой скорби не мог и не желал больше ни ступать когда-либо еще на эту землю, ни лицезреть ее приверженцев» — намек на сторонников активной итальянской политики, вроде Иоанна
