Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Арольд, король народа Руси, который жив и сейчас, когда мы это пишем, подвергся нападению медведя, распоровшего ему чрево так, что внутренности вывалились наземь и он лежал почти бездыханным, и не было надежды, что он выживет. Находясь в болотистом лесу и удалившись, не знаю, по какой причине, от своих спутников (употребленный в оригинале термин comes имел как нейтральное значение «спутник», так и специальное — «граф», т. е. представитель знати, вышедшей из дружины короля; поэтому не исключено, что таким образом передан древнерусский термин «боярин». — А. Н.), он подвергся, как мы уже сказали, нападению медведя и был изувечен свирепым зверем, так как у него не оказалось под рукой оружия и рядом не было никого, кто мог бы прийти на помощь. Прибежавший на его крик, хотя и убил зверя, но помочь королю не смог, ибо было уже слишком поздно. С рыданиями донесли его на руках до ложа, и все ждали, что он испустит дух. Удалив всех, чтобы дать ему покой, одна мать осталась сидеть у постели, помутившись разумом, потому что, понятно, не могла сохранить трезвость мысли при виде таких ран своего сына. И вот, когда в течение нескольких дней, отчаявшись в выздоровлении раненого, ожидали его смерти, так как почти все его телесные чувства были мертвы и он не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг, вдруг предстал ему красивый юноша, приятный на вид и с ясным ликом, который сказал, что он врач. Назвал он и свое имя — Пантелеимон, добавив, что любимый дом его (а) находится в Кёльне. Наконец, он указал и причину, по какой пришел: “Сейчас я явился, заботясь о твоем здравии. Ты будешь здрав, и ныне твое телесное выздоровление уже близко. Я исцелю тебя, и страдание и смерть оставят тебя”. А надо сказать, что мать короля, которая тогда сидела в печали, словно на похоронах, уже давно просила сына, чтобы тот с миром и любовью отпустил ее в Иерусалим. И вот, как только тот, кто лежал все равно что замертво, услышал в видении эти слова, глаза [его] тотчас же открылись, [к нему] вернулась память, язык обрел движение, а гортань — звуки, и он, узнав мать, рассказал об увиденном и сказанном ему. Ей же (б) и имя, и заслуги Пантелеимона были уже давно известны, и она, по щедротам своим, еще раньше удостоилась стать сестрою в той святой обители его имени, которая служит Христу в Кёльне. Когда она услышала это, дух ее ожил, и от голоса сына мать встрепенулась и в слезах радости воскликнула громким голосом: “Сей Пантелеимон, которого ты, сын мой, видел, — мой господин! Теперь и я отправлюсь в Иерусалим, потому что ты не станешь [теперь этому] препятствовать, и тебе Господь вернет вскоре здоровье, раз [у тебя] такой заступник” (в). И что же? В тот же день пришел некий юноша, совершенно схожий с тем, которого король узрел в своем видении, и предложил лечение; применив его, он вернул мертвому — вернее, безнадежно больному — жизнь, а мать с радостью исполнила обет благочестивого паломничества».
(a) D любезно добавив, что дом его (б) D Матери же его, по имени Гида (в) D И вот Господь вернет тебе вскоре здоровье благодаря такому заступнику, с тем чтобы и я могла отправиться в Иерусалим, ибо ты не станешь [теперь этому] препятствовать (эта фраза образована путем грамматически не вполне удачной перестановки слов первоначального текста Руперта)
Идентификация обоих названных в источнике лиц не вызывает сомнений. Первой женой Владимира Мономаха, как уже сказано, в самом деле была англо-саксонская принцесса Гида Харальдовна. Помимо скандинавских саг (Джаксон, 1991, с. 160, 163), об этом сообщает датский хронист Саксон Грамматик (ум. ок. 1220 г.), замечая, что брак был заключен при посредничестве датского короля Свена Эстридсена (1047—1075/6) (Saxo, cap. XI, 6, 3, p. 308), а значит, до смерти последнего, что согласуется с датой рождения Мстислава — 1076 г. (подробнее о браке Владимира Всеволодовича и Гиды см. главу XI, где обоснована его датировка ок. 1073 г.). Сын Мономаха и Гиды, Мстислав Владимирович, помимо русского княжеского имени, носил еще и имя в честь своего деда по матери — Харальд, под которым он по преимуществу и был известен в странах латинской Европы. В том, что Харальдом саги именуют именно Мстислава, а не кого-то другого из Владимировичей, убеждает сопоставление древнерусских и скандинавских источников (генеалогических экскурсов о датских королях в составе известных саговых сборников «Красивая кожа», «Сага о Кнютлингах» и др.), называющих Христиной, с одной стороны, жену Мстислава Владимировича (НПЛ, с. 21, 205: «Мьстиславляя Хрьстина»; о двух фрагментарных печатях из Новгорода с легендой Η АГIΑ ΧΡΙΣΤΗΝА, «святая Христина», атрибутируемых супруге Мстислава, см.: Янин, 1970а, №39, с. 33), а с другой — жену Харальда, сына «конунга Вальдимара и Гюды» (Джаксон, 1991, с. 160-161, 163; имеется в виду Христина, дочь шведского короля Инге Стейнкельсона [1080—1112]. Эти ясные данные следует предпочесть сообщению «Генеалогии датских королей» аббата Вильгельма (конец XII в.), который считает мужем Христины «могущественнейшего русского короля» Изяслава (Wilh. Geneal., p. 182-183: король ободритов Кнут Лавард был женат на Ингеборг, дочери «Izizlaui, potentissimi Ruthenorum regis, et Christinae reginae»; в другом списке — Iuzillani [!]). Ранее, судя по второму из приведенных чтений, мы сочли это место испорченным (Назаренко, 1993а, с. 66, 74, примеч. 13); в самом деле, «правильное» чтение Izizlauus содержится в копии, изготовленной известным антикваром Арне Магнуссоном в первой четверти XVIII в. с рукописи, погибшей затем в пожаре 1728 г., и вполне могло быть результатом «исправления» непонятного имени ученым копиистом. Однако ситуация оказалась сложнее, поскольку аналогичная информация имеется еще и в послании того же аббата Вильгельма к лундскому
