Артима талантов Корелимона - Елена Владимировна Крыжановская

— Да, каждую песню можно сыграть по-разному, не только быстро или медленно. В этом преимущество живой игры против механики. Да и спеть можно по-всякому! Мне здесь понравился вот этот вальс, — он снова заиграл один из вариантов. — А на припеве — плавный. А тебе как?

— Мне всё нравится! Так звучит лучше, чем под шарманку! Она всё время стонет, будто простудилась, и мне ее жаль. А гиталеле поёт весело, как молодая, видно, что не устала! Красиво. А ты, всезнайка, знаешь, как устроена шарманка?

— Примерно знаю, что у нее внутри трубки, которые гудят, и большой валик, который крутит ручка. На валике в разных местах торчат круглые зубчики — «кулачки». Как мои пальцы цепляют струны, так эти кулачки в нужный момент цепляют трубки, то одну, то другую, а звук у них всех разный, выше, ниже… Так и получается нужный мотив, он там выстроен раз и навсегда. Но вот как удаётся «кулачкам» заставить трубы петь?..

Просто ударить колокольчик, задеть звенящий язычок или зацепить струну, как в музыкальной шкатулке, — легко, но шарманке нужен воздух, как будто кто-то дует в трубки, как на гармошке. Загадка, как это получается? Наверно, там внутри качаются меха, как в аккордеоне и органе. Когда крутишь ручку, они двигаются и «дышат».

Мне с детства хотелось разобрать хоть одну шарманку, чтобы узнать, как она устроена? Пока не довелось. Видишь, не всё на свете я знаю. И это хорошо, иначе жить неинтересно!

— Ясно, — с важностью кивнула Лумери. — А почему когда ты говоришь: «Надо взять выше», то двигаешь пальцы вниз по «шее» гитары?

— Ее «шея» называется гриф. Ты слышала о нотах? Что есть разные тона?

— Это до, ре ми…? Другие музыканты на ярмарках что-то говорили, но я не понимаю, что это значит, — без смущения призналась Лумери. Маленькая певица гордилась, что неплохо справляется со своим репертуаром и разучивает любые новые песни, даже не зная этой загадочной науки с нотами.

— Смотри, когда звук густой, похож на гудок пароходной сирены или грубый мужской голос, считается, что он — низкий, а когда звонкий, как свисток мальчишки, или чистый и нежный, как твой голос, считается — это высокий звук. Видишь, у нашей гиталеле есть толстые струны и тонкие. Толстые гудят низко, тонкие звенят высоко, все разные. Высокий звук, чуть ниже, ещё ниже, скажем так, средний, ниже среднего, ещё ниже, и самый низкий бас. У нас это шестая самая толстая струна. Но каждая струна может «идти» по грифу и менять голос. Видишь полосочки, как ступеньки. Я нажму на самом верху, будет один звук, потом палец спускается всё ниже, а голос у струны становится всё выше, как будто её душат, и она пищит. Вот и посуди, иду я по «лесенке» вниз или вверх? Эти «шаги» или ступеньки называются «лады».

— И сколько тут шагов, столько и разных нот? — ужаснулась Лумери, окинув взглядом бесчисленное количество клеточек на грифе, расчерченных ладами и струнами.

— Да. Умница. Хорошо соображаешь и наблюдательная.

— Как же возможно их все выучить? Теперь я понимаю, зачем так много клавиш у пианино в кафе «Брошка»! Звучит красиво, но… Кошмар. Я никогда их не запомню!

— Легко запомнить, если знать секрет, — смеясь, заверил Корелимон. — Музыканты хитрые, они придумали, что нот всего лишь семь! По правде, это шаг через ступеньку, чистые ноты обычно не рядом, а через один лад, но есть и совсем близкие.

— Не понимаю. Семь на всех не хватит! Их сильно больше!

— Нот множество, но их названий только семь, потом они снова повторяются. Как улицы, ведущие к городскому парку: Первая Парковая, Вторая Парковая, Третья… Пятая… Легко запомнить. Вот эта нота нижняя ми, — он дёрнул самую толстую струну, и это ми, и эта — тоже ми, и эта… — он нажимал разные струны на разных ладах, — … и вот самая верхняя ми, какая у нас есть, — первая струна пискнула, прижатая как раз в том месте, где гриф врастал в корпус гиталеле. — Звучит совсем по-разному, верно? А всем до этого нет дела, музыканты зовут их одинаково, только говорят с какой они «улицы» — повыше или пониже, чтобы не спутать адрес.

— Ага, ясненько. Жульничество! — хитро прищурилась Лумери. — Но мне нравится, что их только семь. Так проще. А что же между ними? Если прыгать через ступеньку, что-нибудь да пропустишь!

— А вот и нет! Настоящие ступеньки не плоские, у них есть боковушки! — Корелимон начертил пальцем в воздухе лестницу со ступенями, а не с перекладинами. — Эти «полуступеньки» зовутся «полутона». И чтобы дать их адрес, нужно только указать, от какой ноты они спускаются или поднимаются. Полутон выше ноты называется «диез», а ниже — «бемоль». Не спрашивай, кто это придумал! Но ми-диез, вот эта ступенька, означает — полшага вверх от ми, а ми-бемоль — полшага вниз.

— Мудрёно придумали, — Лумери нахмурилась. — А как же я пою без нот? Я разве всё пою неправильно?

— Ты повторяешь ноты по слуху, не разбирая их названий, да все так делают. Имена у них только для записи, чтобы тот, кто умеет читать нотные значки, мог правильно повторить мелодию, которой никогда не слышал. А вот сыграет или споёт и будет знать, как она звучит. Это почти волшебство. Я потому и говорю, уметь читать — полезно. Ты можешь молча понять мысль, которую кто-то зашифровал значками на бумаге. Или хоть на дорожном указателе.

— Или на вывеске любой лавки, хотя там по витринам всё понятно, что внутри!

— Но если ты никогда раньше не бывала на площади, но хочешь отличить «Золотой бубен» от «Пивной кружки»…

— А вот и нет! — звонко рассмеялась Лумери. — Попался! На вывесках есть и бубен, и кружка! Там не нужно знать буквы! Но я поняла, дорожный указатель действительно надо разбирать правильно, иначе забредешь неведомо куда. Ты уже знаешь, куда мы пойдем отсюда?

— Я знаю направление — на юг. Куда нас поведет южная дорога, туда и покатимся. А на развилках будем выбирать, по названиям на стрелках или по зову сердца, как захотим. Он снова потер рубашку слева на груди.

— «Коре» это сердце, — вспомнила