Сделаны из вины - Йоанна Элми

Она довольна.

— Здорово, здорово. Возвращаетесь? — Она не ждет ответа. — Я была у сына и невестки, повидалась с внуками, они живут в Голландии, а сейчас возвращаюсь домой.

Я улыбаюсь и киваю. Хочу снова прикрыть глаза.

— Часто ездите в Болгарию? — не сдается она. — К нам дети летом приезжают на пару недель, неделю на море…

— Нет.

Слышу ее резкий вздох.

— Наверное, мама с папой скучают. Они вас встречают?

Снова киваю.

Мы с мамой договорились встретиться прямо у бабушки с дедушкой. Нырнуть во все это сразу в аэропорту было бы похоже на прыжок разгоряченного тела в ледяную воду.

— Мне так не хотелось расставаться с внуками. Очень это тяжело, — опять вздыхает она.

Такая миниатюрная женщина, как в ней эти вздохи помещаются?

— Я мечтаю, чтобы такие люди, как вы, — молодые — вернулись.

Есть ли где-то еще такое: от молодого человека ждут, что он пожертвует своей свободой, чтобы расплатиться с долгами, накопленными поколениями?

— Многие молодые люди остаются в Болгарии, — не сдерживаюсь я и тут же жалею об этом.

Она качает головой.

— Это другое… они другие. Уезжают лучшие.

Я думаю о Сильвии и Данчо, Эмиле, Стэне, Ани. Думаю о девушке на перекрестке. Почему на уехавших возлагается вся ответственность за это несчастье? А если бы они не уехали? Полвека же никто не убегал из страны. Но впервые у меня нет желания спорить. Может, оставить ей эту идею о том, что, если бы я не уехала, если бы ее сын не нашел счастья в другом месте, ее жизнь была бы лучше.

— Попытаюсь подремать, — говорю я. — В другом самолете я плохо спала.

Она кивает, улыбается и поворачивается к окну слева, кладет руки со сплетенными пальцами на колени, постепенно ее улыбка перерастает в тревожную гримасу, знакомую мне по лицам мамы и бабушки.

Мы снижаемся над знакомым лабиринтом, в его центре — Дворец культуры, золотые купола храма Александра Невского; закат обливает Софию оранжевой краской. Я ожидала, что почувствую что-то особенное, но испытываю только усталость и желание спать. Болгарский язык накрывает меня волнами, лица людей другие, цвета — тоже, будто кто-то подменил много-много деталей реальности. Я утратила мельчайшие рефлексы: как люди становятся в очередь, как разговаривают, как смотрят друг на друга, как толкаются, садясь в автобус. Воздух тоже другой, он легче, нет той убийственной влажности с океана, к которой, как я теперь понимаю, привыкла. Тротуары и дороги словно оборваны по краям. Таксисты похожи на призраков, парящих в облаках едкого сигаретного дыма. Мне знакомы все старые машины, прилипшая повсюду пыль, ржавчина на мусорных баках, на фонарях, на остановках. В бетонных кашпо на кривой плитке растут трава, бурьян и окурки. Как в полусне, я вижу сотни светящихся глаз многоэтажек в квартале «Младост», на остановке у большого торгового центра входит группа детей, две девушки держатся за руки, и одна садится на коленки к другой; пожилая женщина рядом косо смотрит на них. Я улыбаюсь, одна из них улыбается мне в ответ. Выхожу из автобуса на Орловом мосту и спускаюсь в метро.

— Теперь на метро я могу ездить прямо к детям в «Дружбу»… — До меня доносятся голоса двух пожилых женщин в одинаковых коричневых юбках и черных пальто. Кажется, я их знаю; может, они мне снились. Двери с шипением закрываются у меня за спиной.

Пасть метрополитена выплевывает меня на южный конец улицы Витошка; моя гостиница находится в одном из переулков, которые пересекаются с большой пешеходной зоной и формируют грудную клетку города. Во вторник в ноябре в кафе и ресторанах полно народа — здесь никто не ждет вечера пятницы, чтобы развлечься. Единственный шум — тихий гул ресторанов и далекий собачий лай.

Рассеянно обмениваюсь любезностями с девушкой на ресепшене, она помогает мне с чемоданом — оставляю ей чаевые. Она неуверенно отказывается, я настаиваю. В номере нет полотенец, звоню по телефону, отвечает другая девушка. В болгарской речи есть какая-то непринужденность и даже резкость, которых я раньше не замечала: легкость и прямота.

Прежде чем я засну от усталости, мне приходит в голову туманная мысль, что возвращение — это миф, ложь; однажды сбежав, даже ненадолго, ты начинаешь носить все свои странствия в себе.

…

Я решаю прогуляться по Софии, пройтись по маршрутам из детства — от центра по Пиротской, затем переход на проспект Константина Величкова, парк Святой Троицы, улица Царя Симеона, Западный парк. Это на закуску перед следующими несколькими днями, когда я устрою настоящий пир своей ностальгии. На Пиротской прохожу мимо новых магазинчиков и кондитерской. В подвальчике, где торгуют бельем и трикотажем, женщина примеряет пижаму точно под надписью на картонке из старого календаря: «Это не примерочная!!!». Вдалеке вижу оранжевый двадцать второй трамвай, догоняю его, вот и пекарня, все еще на месте, на первом этаже полуразрушенного старинного здания, застывшего в вечном ремонте со времен, когда я ходила в школу. Перехожу проспект Христо Ботева и иду по его старой части. Кое-где здания привели в порядок, новые исписаны граффити. Миную старую гимназию: обычная очередь перед ларьком с шаурмой, тот же запах, школьники все так же курят возле почты, как когда-то и мы с некоторыми учителями. Группа ярко накрашенных девчонок, все как одна в кожаных куртках, оценивающе смотрят на меня. Я им улыбаюсь, это их удивляет. Наркоманской кафешки перед церковью Святого Николая уже нет, рядом с опустевшим зданием — голый участок земли на продажу. Я вспоминаю, как рядом с «еврейским» магазином мы падали в кучи свежесобранных осенних листьев, зарывались в них новыми кроссовками, вспоминаю запах дождя и каштанов. Сейчас пахнет так же, но чего-то не хватает. Я злюсь, цепляюсь за прошлое, пытаюсь наложить его на фасады и брусчатку пустой улицы, но оно не подходит, из-под него выглядывает настоящее. Мне бы чувствовать себя дома, в безопасности, вместо этого ощущаю злость и какую-то неопределенность, невесомость — жизнь здесь продолжилась и без меня. Рынок отремонтировали, в парке новые детские площадки, по гладкому асфальту аллей мамы катят коляски, часть старых каштанов вырубили, церковь перекрасили в яркие цвета… Жадно составляю список всех изменений, отмечаю, что осталось как было, а что нет.

Я покинула Софию в шестнадцать лет. После того как уехала мама, жить в папиной квартире было невозможно. Теперь понимаю, что родной город ярче всего в детских воспоминаниях: София навсегда останется в виде старых, уже исчезнувших зеленых киосков на рынке Димитра Петкова; игр на кусках асфальта раскопанного проспекта Величкова; ржавых горок в