Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин
— Так, у меня есть план, который с одной стороны радикальный, а с другой — единственный, что может тебя спасти. Готов?
— Я ко всему готов, только бы стало хоть немножечко полегче, — чуть ли не плача, ответил Артур.
— Я в школе в компьютерном классе, когда устанавливал им антивирус, полазил в интернете и нашел номер мобильного телефона Федорова — начальника Тамбовского УФСИН. Позвони родителям, продиктуй этот номер и попроси, чтобы они по нему позвонили и потребовали начать твое лечение. Сможешь?
— Конечно, смогу! — почти выкрикнул Белозеров, найдя наконец в себе силы вскочить с кровати и проковылять к трубке «Зоны-телеком».
Гриша остался сидеть в спальном помещении на своей шконке, чтобы не светиться рядом с Артуром. После их последнего разговора с начальником колонии Ушастый перестал его задевать и требовать соблюдать режим, чем Григорий с удовольствием и пользовался.
В зале у входа Белозеров активно боролся с телефонным аппаратом, чертыхался и ударял по клавишам. Вдруг стало понятно, что он дозвонился, но совсем не маме с папой.
— Алло! Александр Иванович Федоров? Здравствуйте! Это Артур Белозеров вас беспокоит из ЛИУ-7… Нет, я отбываю тут наказание… Да! У меня к вам, как к руководителю ФСИН, большая просьба. Вопрос жизни и смерти! Мне по показанию врача прописаны антидепрессанты. Я очень больной человек. У меня тяжелая депрессия с психотическими симптомами, и если я не буду принимать каждый день свои лекарства, то просто умру. Но мне уже больше двух месяцев в ЛИУ-7 их не выдают! Родители привезли все таблетки еще в августе, но до сих пор до меня ничего не дошло. Помогите, пожалуйста! Мне очень плохо… Да, да, нет! Они говорят, что моя карта еще не пришла из Матроски[128] и поэтому не могут начать лечение. Да! Да! Анамнез мой и история болезни из московской поликлиники тоже родители привезли и передали оперативникам… Я просил даже вывезти меня в больницу в первую колонию, так как они не могут меня лечить, но мне и тут отказали. Нет! Вы что, здесь вообще никого не лечат! Я уже два месяца здесь и не видел ни разу, чтобы кого-нибудь из моего отряда хотя бы раз в медсанчасть вызвали, не говоря уже о заявленном лечении от алкоголизма и наркозависимости: этого и в помине нет! У меня, например, в приговоре суда написано, что мне полагается принудительное лечение от наркотиков, и у многих тут то же самое, так нас даже врач не осматривал ни разу, ни одной таблетки не дали…. Я что хочу? Я требую, чтобы вы навели порядок в вверенной вам лечебно-исправительной колонии! Чтобы мне срочно начали давать мои таблетки, а то я тут у вас кони двину, и моя мама такой крик поднимет, что до Андрея Малахова[129] дойдет на телевидение, так что вам тут всем не поздоровится! Спасайте меня скорее, у меня не так много времени осталось, я вам серьезно говорю… Да, да. Меня зовут Артур Семенович Белозеров… Первый отряд… Девяносто четвертого года рождения… Москва… Спасибо вам большое, Александр Иванович! А можно вам еще моя мама позвонит? Спасибо большое! До свидания!
— Ты что, самому Федорову позвонил? — спросил Гриша, прибежавший в коридор, когда услышал разговор Артура.
— Да! А что тянуть-то? Я действительно не сегодня-завтра откинусь, мне терять нечего.
— И что он тебе ответил? — чуть ли не засмеявшись от курьезности ситуации и нестандартного решения подопечного, полюбопытствовал Григорий.
— Он меня внимательно выслушал, записал мои данные, сказал, что как раз у него в кабинете находится мой начальник колонии Ашурков с докладом, что он все выяснит и накажет виновных. Чтобы я не волновался и разрешил моей маме тоже ему позвонить на этот номер.
— Так, звони срочно маме, пока нам телефон не отрубили из-за тебя, и диктуй номер. Только предупреди ее, что этот номер телефона Ашуркова она сама нашла в интернете и тебе дала, понял? А то мы тут все под такой замес попадем — мало не покажется!
Артур успел позвонить родителям и передать все, что требовалось, пока с вахты в отряд бежали, как спринтеры, опера и дубаки. Скандал получился действительно грандиозным. В первый барак сбежались все, кто только мог: от младших офицеров до замначальника колонии. Белозерова сразу же изолировали в комнату Ушастого и по очереди стали допрашивать. Главный вопрос был, откуда он взял номер телефона Федорова. После двух часов плотной работы с ним они добились только невнятного рассказа про маму, после чего Артур потерял сознание и упал со стула.
Белозерова положили на носилки и отнесли в медсанчасть. Его таблетки тут же нашлись, карта чудесным образом отыскалась в дебрях спецчасти, и лечение быстрыми темпами возобновилось. Бумажку с номером телефона у Артура изъяли, а начальник первого отряда три дня сидел над анкетами своих подопечных и сравнивал почерк с бумажки с почерками зэков, но, видимо, ничего не нашел и передал все бумаги в оперчасть. Разговоры по телефону из первого барака стали слушать активнее и тщательнее.
Ашурков вернулся из Тамбова злым и агрессивным. Требовал наказать виновных и показательно расправиться с тем умником, кто дал больному на голову парню номер сотового начальника УФСИН. Главный врач был уволен, двум медсестрам и отряднику Кожаринову был объявлен выговор с занесением в личное дело, у Ушастого опера изъяли смартфон, оставив только кнопочный телефон без выхода в интернет. С этого момента лечение алкоголиков и наркоманов в ЛИУ-7 началось не на бумаге, как было до этого, а как и должно быть по закону. После этого случая в лагерь неоднократно приезжали разные комиссии, проверяющие и даже следователь из ФСБ. Выяснилось, что лекарства, выделенные для колонии на лечение контингента, продавались налево главврачом, а бумаги с отчетами, из которых следовало, что все отбывающие наказание благополучно лечатся, подделывались. Доктора, конечно же, арестовали и осудили на год условно, но всем зэкам было понятно, что один, без поддержки руководства колонии, он такое провернуть бы никогда не смог, а раз он никого не сдал и за собой не потянул, то и приговор оказался чересчур мягким.
Обещанная еще в сентябре комиссия по УДО и восьмидесятой постоянно откладывалась. За эти два с половиной месяца ожидания уже собралась очередь из тридцати человек. Все нервничали и переживали, кляня администрацию за непоследовательность и постоянное вранье. Наконец была объявлена дата заседания: тридцать первое октября, понедельник. Гриша тоже ждал этого дня: во-первых, должны были утвердить и подписать его очередное поощрение, а во-вторых, сам Ашурков обещал рассмотрение его дела и возможную поддержку в суде по досрочному
